Как велит судьба

      Кювей Юл-Бо знал, что глупо будет вести записи, даже если очень хотелось поделиться мыслями хотя бы с клочком бумаги: они с отцом делали всё возможное, лишь бы не оставить ни намёка о своём неестественном происхождении или экспериментах, а его подобие дневника окажется абсолютно не в тему. Тем не менее, разве не глупость то, что вопреки всем его увещеваниям — «давай уйдём из Шухана, для нас ведь тут не безопасно!» — якобы блещущий умом отец-учёный упёрто настоял на своём и палец об палец не бил, чтобы попытаться покинуть родную землю в поисках более стабильной жизни?       Не глупость ли то, что спохватился он слишком поздно, лишь на пике опасности удосужившись обратиться за помощью к Керчии?       Не глупость ли то, что в итоге из-за его абсурдных экспериментов под прицелом очутился именно Кювей?       И это всегда больно. И всегда по-разному.       Когда в перекрёстном огне рдела древесина строения, некогда именуемого домом, боль иная. Не из тела, а в него — как отрава. Воздух зажигался и сгорал, душил, а он сам, чёрт бы брал всех, до сих пор живой.       Когда в лицо наотмашь заехал кулак дородного фьерданца, враз схватившего его и потянувшего неведомо куда, то боль слишком знакомая, летящая как стрела: адская и чудовищная, ослепительная до того, что будто в солнце смотришь и мгновенно слепнешь.       Кювей не шибко-то вынослив, — чего уж взять с инферна-подростка? — потому к такой нелюбезности непозволительно не подготовлен.       Один факт ему известен невероятно ясно, как выбеленная солнцем слоновья кость: испокон веков фьерданцы гришей не жаловали. За тем шло и осознание: если уж дрюскели прибыли сюда и разрушили их дом, нечаянно убив его отца, учёного, единственного запомнившего формулу треклятой юрды-парема, то они заберут с собой его. Как трофей.       И, в лучшем случае, убьют, а в родных краях попросят у своего божества благословения за то, что они избавили этот мир от очередной нечисти. Солдат, ребёнок иль же дряхлый старик — неважно.       Несколько секунд мозг неистово насылал случайные сигналы по всему телу.       Убегай. Ударь. Сожги.       Убей. Убей. Убей их всех.       Кровь за кровь, плеяду самодовольных волчар за одного убитого ягнёнка.       Но Кювей и сам ягнёнок, которого либо разорвут на месте, либо оставят на потом, когда глодать старые плоть и кости будет уже невмоготу. Потому он сдался.       Потому мозг решил, что он уже мёртв.       Всё равно крики — «я ничего не сделал! Я ничего не сделал!» — распаляли зверский аппетит, а одного злостно-оглушительного «тиг!» от связавшего его дрюскеля оказалось достаточно, чтобы и впрямь заткнуться.       Кювей не вчера родился, знал: пойманных гришей заверяли, что они предстанут перед справедливым судом и будут наказаны лишь за совершённые злодеяния, но это блеф чистой воды. Родиться гришом у дрюскелей уже по праву считалось величайшим преступлением, и если его не потопит внезапный шторм по пути во Фьерду, то непременно отрубят голову или сожгут на костре (сгореть в огне, в своей стихии, будучи инферном — едва ли романтично, когда это вполне вероятная грядущая кончина).       И это тоже больно, но от этой боли Кювей не мог заговорить вплоть до того дня, как его привели к Ледовому Двору, как и не мог рассказать о ней.       — А это точно хорошо закончится? — спрашивал он ещё месяцами ранее у отца, не покидающего лабораторию часами.       И Бо Юл-Баюр, совсем беззаботный и не знающий, какую отраву он сотворит, улыбчиво пожал плечами.       — Ты знаешь, как говорят в Шухане, сынок. Мингьюн шуо джединг: как велит судьба.       Кювей согласно кивнул ему.       — Как велит судьба, — повторил он глупой птицей.       А там, в Ледовом Дворе, запертый по вине его неудачных экспериментов, Кювей осознавал: ни черта хорошего судьба не велела.       Не ему, по крайней мере.