🎃
30 октября 2025 г., 23:08
Бутылочка — идиотская игра. Джисон ее терпеть не может. Что веселого в том, чтобы целовать тех, кто тебе даже не нравится? Тем более у всех на глазах, под визг толпы и вспышки гирлянд с оранжевыми лампочками.
Поцелуй… это же что-то личное. Это интимное, но не всегда в развратном плане. Поцелуи передают чувства, передают эмоции, любовь, заботу или желание. Поцелуи разные бывают.
Но поцелуи в бутылочке не имеют смысла. И чувств. Только запах дешёвого рома, смешанный с ароматом карамельных тыкв, и подбадривающие крики людей в дурацких масках.
Но самое ужасное это ситуация, когда у тебя чувства есть и тебе нужно поцеловать кого-то. Тут три уровня кошмара.
Первый — тебе нужно поцеловать кого-то, к кому у тебя нет чувств. Кошмарность измеряется в том, что… разве это не измена? Ну если подумать. Как будто да.
Второй уровень — тебе нужно поцеловать того, кто тебе нравится.
Даже при мысли о втором варианте становится плохо. Потому что больно от того, что для этого человека ты просто игра, которая ничего не значит, а для тебя это всё, о чем ты мечтал долгое время. Плюс ко всему, это волнительно до дрожи и панички — поцеловать любимого человека, при этом не выдать того, что он тебе нравится.
Третий уровень — смотреть, как тот, кто тебе нравится, целуется с другими.
Нужно ли что-то объяснять?
— Джисон, ты будешь целовать или нет?
Чужой голос пробивается из под барабанящего в ушах сердца. Кажется, это голос Чанбина.
Огни мерцают, кто-то смеётся громко. Джисон моргает, глаза режет от света гирлянды, и снова смотрит на пол, где горлышко бутылки остановилось прямо на нём. А дно указывает на Минхо.
Вдох застревает где-то в горле. Джисон давится, начиная громко кашлять и мотает головой, надеясь, что получится окончательно задохнуться и избежать этой пытки.
— Смотрите, он аж чуть не умер от мысли, что нужно поцеловать Минхо, — смеется кто-то в кругу. — Да ладно, Джисон, не так уж плохо он целуется!
По спине хлопают несколько раз, смех в кругу льется в уши шумом, голова начинает кружиться. Наконец-то получается сделать вдох.
Джисон резко встает, и пробулькав что-то невнятное, убегает, спотыкаясь о чей-то плащ вампира и едва не сбивая миску с конфетами.
…
В туалете почти тихо, только капает кран и где-то под потолком гудит лампа. Джисон упирается руками в раковину и смотрит в зеркало. Его немного потряхивает, изнутри всё дрожит. В груди расползается тяжесть, как свинец, медленно и противно. Он моргает, и на секунду пугается сам себя. Белое лицо, под глазами тёмные круги, по щеке «кровавые» подтеки, которые уже подсохли и потрескались. Забыл, что вообще это всё на себе нарисовал. Насколько хватило фантазии и бюджета — белая краска, немного грима, и бутафорская кровь, которой он щедро облил белую футболку, чтобы «хоть как-то соответствовать празднику». Глупость. Всё это — глупость. Хочется умыться, стереть эту маску, вернуть своё лицо. Но… жаль смывать. Слишком много возни было. И если сейчас выйдет с потёкшими красными разводами, все решат, что ему настолько плохо, что он плакал. Он хрипло выдыхает и закрывает кран. Плеск воды всё равно слышен в голове — остаточно звенит. За дверью приглушённо гремит музыка: кто-то смеётся, кто-то что-то кричит, чокаются стаканы. Всё та же вечеринка, но теперь она кажется ему дико далёкой, словно через толстое стекло. Минут через десять отпускает — дыхание становится ровнее, руки уже не дрожат. Только ком в груди остаётся. Тяжёлый, как будто проглотил булыжник. Что теперь делать? Бежать? Минхо точно думает, что он странный. Или вообще, что Джисон его брезгует. Или что плохо относится… ааа, блин! Он закрывает лицо ладонями и тихо простанывает в раковину. Отлично, просто идеально. Новый рекорд по социальному самоубийству. Джисон сжимает кулаки, встряхивает руки, желая вытрясти из них остатки дрожи и выходит из ванной. Шум вечеринки встречает его сразу: громкая музыка, запах перегара и пота, кто-то уже поёт в микрофон. В воздухе висит тяжёлый запах алкоголя, сладостей и чего-то подгоревшего. Наверное, кто-то пытался разогреть пиццу. Обычно, он почти не пьёт. Почти. Но сейчас всё настолько плохо, что хочется утопиться. Если не в реке, то хотя бы в алкоголе. Может, повезёт и он просто забудет этот позор. Оглядываясь, чтобы никто из круга «бутылочки» его не заметил, Джисон подкрадывается к столу. Он завален всем подряд: пластиковые стаканы, рассыпанный попкорн, бутылки с этикетками, облепленными наклейками с тыквами и летучими мышами. В графинах плавает лёд с пластиковыми паучками. Хосты вечеринки очень старались с антуражем. Джисон не смотрит — просто хватает первый попавшийся стакан и льёт в него всего понемногу. Что-то тёмное, что-то прозрачное, немного сока для вида. Льет и продолжает оглядываться: если Феликс увидит, что он делает, то Джисон отлетит не от градуса, а от смачного подзатыльника. Он вздыхает, поднимает стакан и делает большой глоток. Бурда выходит редкостная. Обжигает, дерёт горло, до костей пробирает. Он морщится, но допивает залпом. На секунду всё внутри вспыхивает жаром — даже кровь загудела в ушах. Не помогает. Совсем. Так что он идёт за вторым. Второй стакан уходит легче. Глоток, ещё один и уже не так жжёт. Мир вроде бы становится чуть мягче, музыка не такая резкая, люди не такие громкие. Через десяток минут Джисон ощущает, как по телу растекается ленивое тепло. Сознание чуть туманится, но это не страшно — наоборот, приятно. Тревога уплывает, растворяется в гуле вечеринки. Сердце уже не колотится в горле, и даже можно дышать свободнее. Он сидит на подоконнике, глядя куда-то мимо всех — на гирлянды из тыкв и пластиковые кости, свисающие с потолка. Всё блестит, мелькает, кто-то танцует в маске скелета. Смешно, нелепо. И вроде даже весело. Пока взгляд не натыкается на него. Минхо стоит посреди комнаты, в толпе, но отчётливо виден — как будто весь свет сосредоточился на нём. Он не двигается, просто смотрит. И это взгляд, от которого тепло внутри вдруг превращается в горечь. Джисон не понимает, что именно там — злость, обида, недоумение? От этого становится только хуже. Грудь сжимает. Горло предательски щиплет. Глаза вдруг предательски становятся влажными. Нет, только не это. Он резко встаёт, чуть не роняя стакан, и пробирается сквозь толпу. Шум снова гремит в голове, музыка бьёт в виски, свет пляшет перед глазами. Нужно просто уйти. Куда угодно. Коридор кажется спасением — темнее, тише, прохладнее. Он почти у двери какой-то комнаты, тянется к ручке, когда его хватают за руку. Тёплые пальцы обвивают запястье, не сильно, но уверенно. Джисон оборачивается. Минхо. — Ты в порядке? — голос звучит глухо, перекрываемый музыкой, но всё равно пробирается под кожу. Джисон прикусывает губу. Горький вкус, чуть солоноватый. Он опускает голову, не в силах что-то ответить. Плечи подрагивают не от холода, просто тело не знает, как себя вести. Минхо подходит ближе, почти вплотную, чтобы перекричать музыку. От него пахнет чем-то чистым, мятным, вперемешку с гримом и чуть-чуть потом. Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но вдруг морщится, втягивает носом воздух. — Ты… сколько ты выпил? — в голосе удивление и что-то тревожное. — Ты же вообще алкоголь не переносишь. Тон мягкий, почти упрекающий. И за ним забота, от которой всё внутри снова сжимается. Почему? Джисон хрипло смеётся, коротко, почти беззвучно. Смех выходит не потому, что смешно, а потому что иначе не получается. Минхо с этим своим гримом — кончик носа закрашен в чёрный, верхняя губа тоже, соединены тонкой полоской. На щеках по три штриха — кошачьи усы. Такой серьёзный, и при этом с мордочкой кота. Милый до невозможности. И от этого снова становится плохо. Откуда-то изнутри поднимается тоскливая волна. Хочется сказать, что всё в порядке, но язык будто не слушается. Он просто отворачивается, сжимая ручку двери. Холодный металл под пальцами, громкий смех позади, чужая музыка. Он открывает дверь и заходит внутрь. Минхо за ним. Комната маленькая, почти без света. Только из коридора просачивается тёплое мерцание гирлянды и огни города из окна. Воздух спертый, пахнет чужими духами и чем-то сладким, как будто здесь недавно были люди. Джисон делает пару шагов внутрь, но мир внезапно плывёт. Голова кружится так резко, что он хватается за ближайшее — за край небольшой кровати, и оседает на неё, уткнувшись лицом в ладони. Голова гудит. В висках стучит. Тошнит. То ли от выпитого, то ли от тишины, которая после вечеринки кажется оглушающей. Минхо стоит у двери, будто хочет что-то сказать. Губы приоткрываются, но он тут же закрывает рот, взгляд скользит в сторону. Потом коротко, почти резко: — Я принесу воды. Не уходи. И уходит, шаги быстро растворяются в коридоре. Джисон остаётся один. Он поднимает голову, уставившись в полосу света под дверью. В груди медленно поднимается ком. Почему Минхо вообще с ним возится? Да, они друзья. Наверное. Но у Минхо полно других друзей на этой тупой вечеринке. Зачем ему Джисон, который испортил игру, отказался поцеловаться, выставил себя идиотом? От этой мысли снова мутит. В носу щиплет, будто вот-вот потекут слёзы. Он втягивает воздух, сжимая колени, и зажмуривается. Господи, как же стыдно. Минхо возвращается с бутылкой воды. Джисон берет её обеими руками и пьёт жадно, словно не пил целый день. Тот молча наблюдает, а потом протягивает ему маленькую упаковку желе от похмелья. Джисон хмыкает, неловко, будто не знает, как реагировать на заботу. И от этого хмыка в горле снова першит, к глазам подступают слёзы. Он шмыгает носом и закрывает лицо ладонями, стараясь спрятать всё — и стыд, и боль, и непонимание. Минхо садится рядом, осторожно кладёт ладонь ему на спину, чуть поглаживая. — Что с тобой? — спрашивает он мягко. — Не знаю, — глухо отвечает тот, не поднимая головы. Потом всё-таки открывает упаковку и ест желе, сосредоточенно, будто от этого зависит жизнь. Минхо какое-то время молчит. Потом выдыхает: — Хочешь домой? Джисон не отвечает сразу. Он не знает. Хочет и не хочет одновременно. Хочет уйти, чтобы не чувствовать всего этого, и остаться — потому что Минхо рядом, и рядом с ним чуть легче. Но и тяжелее одновременно. Он смотрит на свои колени, чувствуя, как ладонь Минхо по-прежнему лежит у него на спине. Тёплая, спокойная. — Я не знаю, — наконец шепчет он. — Хочу остаться с… тобой. Пауза. Потом тихо, почти беззвучно: — Прости. — За что? — Минхо смотрит с непониманием, чуть прищурившись. Джисон закусывает губу, подбирает слова. — За то, что… сбежал. Во время игры. Я просто… я-я… — спотыкается на словах, запинается, сам путается в том, что хочет сказать. — …поцеловать тебя… Минхо перебивает сразу, не дав договорить: — Ты не обязан был. Глупая игра, — он тихо хмыкает и отводит взгляд. — Я тоже потом ушёл. Мне выпал Чанбин. Он пытается пошутить, но Джисону не смешно. Он смотрит вниз, теребя пальцами ниточку на краю пледа. — А ты бы… не хотел? Его поцеловать? — спрашивает тихо, почти неслышно. Минхо коротко прыскает, качает головой: — Нет. Не хотел бы. Пауза. В комнате снова тихо, только приглушённая музыка доносится из гостиной. — Там не было никого, — Минхо говорит уже спокойнее, — кого я бы хотел поцеловать. — А у меня был… кто-то… там, — выдыхает Джисон, почти неосознанно. Тишина мгновенно меняется. Рука с его спины исчезает, будто её там и не было. — Кто? — голос Минхо звучит глухо, непривычно. Горечь, от которой у Джисона по коже пробегает дрожь. Он медленно поднимает голову. В полумраке видно, как Минхо нахмурился, взгляд чуть в сторону, будто пытается что-то спрятать. И Джисон вдруг понимает, что именно сказал. — Это… никто, — торопливо выдыхает он. — Я шучу. Минхо выдыхает едва слышно, но так, будто с плеч сваливается груз. И это странно. До жути. Почему такая реакция? Он тихо фыркает, словно хочет замять неловкость, и возвращает руку уже не на спину, а на плечо Джисона. Ладонь тёплая, тяжёлая, почти успокаивающая. — Ну и шутки у тебя, — тихо говорит он. Джисон едва улыбается, но губы дрожат. — Да… — голос сиплый, чужой. Он смотрит куда-то мимо, на старую тумбу у кровати, где пыль блестит в свете луны. — Извини. Я просто… глупый. — Ты не глупый, — возражает Минхо спокойно, но с той мягкостью, которую у него редко услышишь. Он чуть сжимает плечо Джисона. — Просто тебе нехорошо. — Да я и трезвый не лучше, — усмехается тот, снова пытаясь спрятаться в иронии. Минхо не отвечает. Только сдвигается чуть ближе — на сантиметр, на два. Воздух между ними становится плотнее. — Знаешь, — говорит он после паузы, — я всё понял тогда, когда ты сбежал. Джисон моргает. — Что понял? — Что не всё так просто, — Минхо чуть хмурится, глядя в пол, потом снова на него. — И что, наверное, я бы тоже сбежал. Целовать кого-то, кто не привлекает… не всем подходит. — Да нет… ты привлекаешь, — вылетает само собой. Минхо моргает, будто не уверен, что расслышал правильно. Воздух между ними вдруг становится вязким, густым. Даже музыка снизу как будто глохнет. Джисон осекается, глаза расширяются после осознания сказанного. — Я… то есть, — он судорожно вдыхает, — я не это… Но поздно. Смысл сказанного уже повис между ними, плотный, неловкий, живой. Минхо выпрямляется, чуть приподнимает брови, но не двигается. Смотрит внимательно, слишком долго, так что у Джисона щёки начинают гореть пуще. — Я привлекаю? — тихо спрашивает он, и голос странно ровный, как будто хочет убедиться, что не ослышался. — Я не… — Джисон зажмуривается, потом открывает глаза. — Наверное, да. — Он слабо усмехается, сдаваясь. — Извини, я пьяный, мне нельзя говорить, когда я пьяный. Несу бред. Минхо всё ещё молчит, глядит на него с тем самым выражением, от которого хочется спрятаться. Ни злости, ни удивления — просто что-то неуловимое. Рука на плече сдвигается выше — пальцы осторожно касаются шеи, направляют, заставляют поднять голову. Джисон замирает от хватки. Минхо чуть склоняется ближе, в его голосе — хрипловатая усмешка, но под ней дрожит что-то опасное: — Даю тебе пять секунд, — тихо говорит он, — чтобы взять свои слова обратно. Иначе я в них поверю. Весь воздух в мире кончается в этот момент. Джисон смотрит прямо на него, на черные усы, на темный кончик носа, на этот нелепый грим, из-за которого всё должно быть смешно… а почему-то совсем не смешно. — Пять, — шепчет Минхо. — Четыре. Джисон сглатывает. Он должен сказать что-то, отшутиться, перевести всё в игру. Но… — Три. — Минхо… — Два. Он всё ещё не отпускает его. И в эти полсекунды, когда отсчёт замирает, Джисон вдруг понимает, что уже не может отступить. — Один, — почти шепчет. — Я не возьму обратно, — отвечает Джисон, и голос срывается на полуслове, но звучит честно, до мурашек. — Что? — выдыхает Минхо, не веря. — Скажи ещё раз. Джисона этот тон добивает. — Я… — он сглатывает, взгляд мечется, но выхода нет. Он утыкается глазами в Минхо, будто в последнюю точку опоры. — Я правда… — дыхание рвётся, слова спотыкаются. — Давно тебя люблю, окей? — срывается он почти жалобно. — И ты… ты меня привлекаешь. Так сильно, что я даже рядом стоять не могу, не трясясь, — он выдыхает, сбивчиво, почти смеётся нервно. — Я сбежал, потому что… хотел это сделать. Но испугался. Минхо молчит. Лицо в тени, только глаза блестят в полумраке, внимательные, чуть растерянные. Тишина становится громче музыки за дверью. Потом он чуть наклоняет голову, и уголки губ подрагивают. — Тогда… — говорит медленно, почти шепотом, но каждое слово звучит отчётливо. — Сделай это сейчас. Сердце у Джисона падает куда-то в пятки. Он не уверен, дышит ли вообще. Минхо не двигается, только смотрит. Не давит, не тянет, просто ждёт. И Джисон, кажется, впервые за весь вечер не думает. Просто тянется вперёд, цепляется пальцами за ворот его кофты, и, дрожа от храбрости и страха, целует. Стоит только губам коснуться, как Минхо сразу отвечает. Мягко, осторожно, боясь спугнуть. Его ладони поднимаются, обхватывают лицо Джисона, большие пальцы касаются щек, и от этого прикосновения всё внутри дрожит. Он улыбается в поцелуй. Мило, тепло, как будто хотел сделать это уже давно. Джисон чуть подаётся ближе, теряется во вкусе, во всём этом нереальном — в шуме вечеринки за стеной, в том, как Минхо пахнет чем-то знакомым и уютным. Когда они наконец отрываются, воздух между ними всё ещё дрожит. Джисон ловит его дыхание, не отпуская, и целует снова — в щеки, беспорядочно, пьяно, не может насытиться. — Ты мне так нравишься, — шепчет он в паузах, слова срываются, смешиваются с дыханием. — Минхо, ты мне… так… нравишься… Он шмыгает носом, смущённо, почти плаксиво, прижимаясь щекой к его щеке. Минхо смеётся тихо-тихо, пальцами гладит по затылку, по волосам, и шепчет в ответ: — Знаю.…
Немного успокоившись в объятиях друг друга, в тихих признаниях и улыбках — они выходят из комнаты. Джисон кожей чувствует фантомные прикосновения к его шее. Минхо выводил там пальцем кружочки, пока они разговаривали. Людей стало немного меньше, но все еще людно. Стоит им показаться в гостиной, как Чанбин вскидывает взгляд из-за миски с чипсами, прищуривается и усмехается: — Вы всё-таки поцеловались? — Что? — Джисон открывает в удивлении рот. — Откуда ты знаешь? Тот давится смешком, указывая пальцем: — У тебя на щеках его усы отпечатались.
