Пока не опали розы

Напольные часы пробили полночь, и император Всероссийский вздрогнул от резкого звука. Он нервно осмотрелся, посверлил тревожным взглядом стрелки. Эти часы всегда били так громко? — Поздно... — пробормотал сам себе Александр, поворачиваясь назад, к окну. На улице плотной стеной стояла ночь, непроглядная, тихая. Она давила изнутри, мешала думать, манила к себе. Не найдя взглядом ни одного горящего в темноте окошка, русский император скользнул взглядом выше, к звездам, россыпью раскинувшимся по черному небу. Казалось, только Александр из всего проклятого политикой города не спал и ждал... Бессмысленно. Решив заняться хоть чем-то полезным, император принялся стягивать с рук перчатки. В груди все ныло, болело от тревоги и тоски, обманутой надежды, но Александр не давал волю мыслям. Он боялся — да, пожалуй, боялся — что они заберут его, как часто бывало, и царь не сможет выплыть из этого бесконечного омута до завтрашнего утра. Не сегодня, когда он еще верит, пока еще ждет. Луна красиво ложилась на улицы, дома, стены, очерчивала силуэты бродячих котов и мягко-мягко касалась лепестков роз, робко белеющих на подоконнике. Александр отбросил перчатки куда-то на комод, хотел было присесть на кровать, но лишь прошелся кругами по комнате и вновь вернулся к окну. Надо бы ложиться спать, действительно поздно. Сколько бы ни вглядывался русский император в темноту, она не отвечала тем же. Время шло, тишина сжимала в тисках, смутная тревога все не проходила, а Александр все больше убеждался в собственной глупости. Он не удержался, провел по одному из бархатных лепестков розы, с наслаждением чувствуя кожей прохладу и хрупкость. Хватит. Эти встречи... Ни к чему хорошему они не приведут. "И не привели", — дополнил про себя император, сжимая челюсти. Он ведь поверил. Так сильно, что было больно дышать от неожиданной свободы, накатившей волной, что хотелось глупо смеяться, по-юношески страстно писать полные красивых слов письма, что хотелось чувствовать себя цельным, не раздробленным на кусочки. Особенно с этими розами. Помнится, он как-то обмолвился, будто ни разу не получал цветов. Наполеон тогда только вскинул брови, снисходительно ухмыльнулся и бросил: "Но вы этого достойны". На следующий день он заявился в покои русского императора с букетом, перевязанным алой лентой. И вот теперь... Александр коротко улыбнулся застывшим в темноте цветам. Они умирали: лепестки, белые-белые, уже пожелтели и опадали один за другим, стебли пожухли, листья завяли — разве мог он спасти их? А хотел? Еще вчера, когда солнце светило слишком ярко для такого дня, Александр сделал что-то не так. "Что-то" — все сразу. Очередная политическая ссора, всего-то, было сотни таких, но Наполеон вспылил, обозвал царя чудесным актером и ушел, громко треснув дверью, а русский император не успел ни остановить его, ни напомнить про их встречу, назначенную на завтра, в девять вечера. Хотя он так ее ждал!.. Позже Александр собрался, кусая губы, сел за письмо и в паре коротких строк извинился от всего сердца, не перед французским императором — перед Наполеоном. Напомнил про встречу, про свои дрожащие в непонятном предвкушении руки... Ответа не последовало. Острый взгляд серых глаз, укоризненный и разочарованный, до сих пор мерещился царю, как наваждение, заставляя сердце биться, казалось, громче, чем надоевшие до смерти часы. И все-таки Александр ждал. Он видел, как прохожие спешили в свои дома, к теплому ужину, как медленно закатилось за горизонт солнце, как выступили точечки звезд — тщетно. На потертые лепестки роз с тихим звуком упала слеза, затем вторая. Александр ждал Наполеона, или его сердце ждало освобождения? Неважно: ни того, ни того уже не будет. Он не придет. Русский император любовно смахнул свои слезы с лепестков. Ему не хотелось думать, почему этот человек вдруг стал так дорог, но Александр знал: это навсегда. Оковы, безупречно сидящие на нем под царской одеждой, спадали от одного насмешливого взгляда серых глаз, и император жил, чувствовал, дышал сам, без подсказок. Неужели цена свободы — это проклятое ожидание? Тогда пусть лучше в цепях, но несломленным. Александр вытянул одну розу из вазы, повертел ее в руках. Несколько лепестков упали к его ногам с каким-то скрытым намеком и остались на ковре. Больно было не только в груди, а везде, в каждом сантиметре тела. Все-таки его жизнь до этого ожидания такая же бессмысленная, как и оно само. Только один человек мог объяснить русскому императору мир, и он не пришел. Александр с силой сжал тонкий стебель между пальцев. Всего мгновение — цветок сломался, жалобно согнулся под давлением рук, и царь бросил его на подоконник с каким-то мстительным удовлетворением. Может, сломать их все? Краем уха император услышал шаги за дверью, слишком смелые для такого времени суток. Он не обернулся, когда Наполеон вошел в комнату совершенно без стука, не обернулся и тогда, когда французский император стал к нему так близко, что чужое дыхание защекотало шею. — Вы не рады мне? — хрипло и устало спросил Бонапарт. — Вы решили все же явиться, только чтобы поинтересоваться... — начал было Александр, но осекся. В оконном отражении Наполеон расплывался в причудливые пятна: белое, синее, серое, красное. Только вот в мундире его никогда не было такого алого цвета... Русский император обернулся, стараясь держать лицо. Наполеон выглядел выжатым и довольным, он сжимал букет красных роз, избавленных от всех шипов, с белой лентой. — Эти давно пора выкинуть, — французский император кивнул на подоконник. — Я принес вам получше. В ответ Александр лишь завороженно уставился на красные бутоны, совершенно полные необъяснимой жизни. Хотелось дотронуться. — Простите, что заставил вас ждать, — голос Наполеона просел от сожаления. — Срочные проблемы во Франции. Русский император понятливо кивнул. Грудь больше не болела, но глаза все равно щипало от подходящих из ниоткуда слез. — Я читал ваше письмо, — продолжил Бонапарт, поднимая взгляд. — Простите меня. — За что же? — немного удивленно пробормотал Александр. — Что не ответил. Наполеон замолчал, видно, не собираясь развивать мысль. Он смотрел на царя так, словно непременно желал подтверждения в том, что его извинения приняты и ссоры забыты. Александр, правда, не хотел ничего говорить — от слез сжалось горло — потому перестал себя сдерживать и дотронулся, только не до цветов, а до щеки Наполеона. — И вы меня простите, — мягко произнес он после недолгого молчания. — А вас-то за что? — Бонапарт усмехнулся, прижимаясь к теплой руке. — За то, что сомневался.