Чувствовать

Город был залит кислотным светом неоновых вывесок словно дождем. Чонгук стоял на крыше заброшенного здания, в руках сжимая серебряный арбалет, а внизу, в лабиринте грязных переулков, двигалась его цель. Его целью был вовсе не человек. В протоколах их называли «симулякрами» — существами, питающимися человеческими эмоциями и высасывающими души, но никто не знал как они выглядят, что за чудовища скрываются под человеческой личиной. А распознать их можно было по красной ауре, которую видели лишь такие же охотники как Чон Чонгук. Конкретно его цель была особенно опасной. Три трупа за неделю, у всех жертв были пустые глазницы и застывшие маски экстаза на лицах. Они умирали в состоянии абсолютного блаженства, пока симулякр высасывал их душу. Чонгук спустился по пожарной лестнице, его черный плащ сливался с тенями в проулках города. Он был Охотником Гильдии и его работа заключалась в том, чтобы поддерживать хрупкую грань между мирами. Он не испытывал ненависти к своей цели, только холодную, отточенную до автоматизма целеустремленность убить ее. Существо вошло в полуразрушенный театр, и Чонгук последовал за ним, его шаги беззвучно скользили по пыльному полу. Он ожидал увидеть монстра, древнее существо с длинными когтями, окровавленными клыками, чем-то откровенно чужеродным. Но то, что он увидел, заставило его замереть на месте. На сцене, под светом полной луны и пары фонарей за окном, стоял молодой человек, высокий, утончённый; в элегантном, цвета ртути, и слегка потрёпанном пальто, а на голове была такого же цвета шляпа. Его пальцы с длинными аккуратными ногтями перебирали клавиши старого рояля, извлекая тихую, пронзительную мелодию. Это была музыка тоски, такая глубокая, что у Чонгука сжалось сердце. — Я знал, что ты придёшь, Охотник. Я тебя почуял еще несколько дней назад, — голос существа был низким, бархатным, словно шёлк, скользящий по коже. Чонгук ничего не ответил, а лишь поднял арбалет, направляя сердечник из закалённого серебра в спину существа. — Ты не спросишь, почему? — Существо обернулось и Чонгук увидел его лицо. Это было самое прекрасное и самое пугающее лицо, которое он когда-либо видел. Идеальные черты, бледная кожа, казавшаяся фарфоровой, и глаза, Боже, эти глаза. Они были цвета чистого, сияющего на солнце, золота, с вертикальными, как у кошки, зрачками. И в них плескалась вся скорбь и горечь мира. — Ты убиваешь людей, — голос Чонгука прозвучал хрипло. — Я не собираюсь слушать твои оправдания. — Я и не планировал оправдываться, — существо улыбнулось, но его улыбка была печальной. — Я даю им то, чего они жаждут: забвение, счастье, умиротворение. Они ведь взывают ко мне сами, Охотник, такие измученные, разбитые, опустошённые. Я даю им один миг чистой, абсолютной радости перед тем, как взять плату, это всегда честный обмен. — Смерть, это слишком высокая плата. — А жизнь в этом аду разве нет? — Тэхен мягко коснулся клавиши. — Тот мужчина в понедельник… его дочь умерла от рака, а жена не выдержав утраты, наложила на себя руки. Женщина во вторник… её годами избивал муж и никто не собирался ей помогать. Они все умоляли меня о смерти. Чонгук чувствовал, как его уверенность даёт трещину, ведь Гильдия учила его: не слушай никого из них, а сразу стреляй, потому что они — искусители и лжецы. Но в голосе Тэхена не было лжи, только вековая и неподъёмная усталость. — Всякая нечисть должна быть изгнана, — пробормотал Чонгук, больше для себя, и снова нацелился. — Тогда почему твои руки дрожат, а? — Тэхен медленно сошёл со сцены. От него пахло старыми книгами, ладаном и чем-то ещё… чем-то электрическим, как будто озоном после грозы. — Ты чувствуешь это, не так ли? Нашу природу, а ведь мы с тобой не так уж отличаемся. Ты питаешься смертью, которую приносишь, а я эмоциями, которые забираю. Мы оба практически хищники в этом прогнившем мире. Он подошёл так близко, что холодок, исходящий от его тела, коснулся кожи Чонгука. Охотник мог видеть каждую ресничку на его идеальных веках. — Дай мне одну ночь, — шепотом. — Всего одну. Позволь мне показать тебе, что значит по-настоящему чувствовать, а потом… потом ты можешь сделать свой выбор. И Чонгук, чья жизнь была построена на правилах и запретах, чьё сердце было заковано в лёд долга, совершил первую ошибку в своей карьере. Он опустил арбалет. — Назови хотя бы своё имя. — Можешь звать меня Тэхен. *** Эта ночь стала для Чонгука падением в безумие, ведь Тэхен не пытался напасть на него, не пытался убить или покалечить. Он лишь вёл его по ночному городу, показывая скрытую реальность, потом водил его по крышам, с которых город казался усыпанным драгоценными камнями. Он угощал его вином в баре, где собирались другие "нелюди" — тихие, печальные существа, прячущиеся в толпе. — Не боишься, что я расскажу об этом Гильдии и всех поймают, а бар уничтожат? — Не-а. Если ты ещё не понял, то мы за чертой. Никто не имеет права ту кого-то ловить или убивать. —Тэхен улыбнулся, обнажая белоснежные зубы с чуть заостренными клыками. — А вот я могу, но не буду. — Как..? Как ты это сделал? Как затащил меня сюда не вызвав подозрение у остальных? — Мм, я не хочу отвечать на этот вопрос. Подумай сам о природе своего происхождения. И Чонгук задумался, а Тэхен вывел его из бара и продолжил беседу. Тэхен говорил с ним о вечности, об искусстве, о боли одиночества, он касался руки Чонгука, и Охотник чувствовал не отвращение, а странное, щемящее тепло. Оно разливалось по жилам, сметая все его установки. В предрассветные часы они снова были в театре. Чонгук сидел на краю сцены, его арбалет лежал в метре от него. Он больше не был Охотником. Он был просто человеком, сбитым с толку, напуганным и… очарованным. — Я не понимаю, — прошептал Чонгук. — Всю жизнь меня учили, что вы чудовища. Но эти же чудовища в баре никак не отреагировали на меня. — А разве нет? — Тэхен стоял перед ним, его золотые глаза светились в полумраке. — Я живу за счёт смерти людей. Я болезнь этого мира и те существа из бара тоже. Ты… ты должен был стать лекарством. Он протянул руку, и его пальцы коснулись щеки Чонгука, прикосновение было ледяным, но за ним последовала волна такого странного, но интенсивного чувства, что у Чонгука перехватило дыхание. Это была не просто эмоция, это был целый калейдоскоп: печаль, радость, надежда, отчаяние... и даже любовь. Тысячи жизней, которые Тэхен поглотил за свои долгие годы. — Вот что я отнимаю у них, — голос Тэхена дрогнул. — И вот что я теряю каждый раз. В этом хаосе чувств Чонгук увидел его. Не монстра, не хищника, а одинокое существо, обречённое вечно носить в себе чужие воспоминания, никогда не имея своих собственных. — Убей меня, Чонгук, — тихо сказал Тэхен. — Я устал и не хочу больше быть этим. И Чонгук, чья рука должна была схватить оружие, поднялась и коснулась руки Тэхена. Он переплел свои пальцы с его аристократически длинными и холодными. — Нет, — сказал он, и это слово прозвучало как обет. Он потянул Тэхена к себе и их лбы соприкоснулись, дыхание Чонгука было тёплым, дыхание Тэхена — холодным. — Я понял, кое-что. Понял, что не спасу тебя, — прошептал Чонгук. — Но я могу разделить с тобой бремя. Первый поцелуй был похож на падение: холодный, отчаянный, солёный от слёз. В нём не было страсти или трепета бабочек в животе, которые описывались в книгах, а было лишь принятие. Принятие себя в первую очередь. А еще признание тьмы в другом и согласие любить её. Когда они разомкнули губы, Тэхен смотрел на него с благоговейным ужасом. — Что мы наделали? — прошептал он. Чонгук взял свой арбалет, но не нацелил его на Тэхена, а бросил на пол, потом достал стрелы и сломав их, так же бросил серебряные обломки. — Мы выбрали друг друга. Я это чувствую, — просто сказал он и вновь прильнул к губительным губам Тэхена. Снаружи занимался рассвет, окрашивая небо в грязно-розовые тона. Где-то в городе Гильдия уже искала своего пропавшего Охотника, а в тёмном зале заброшенного театра два изгоя, палач и его жертва, стояли, держась за руки, и смотрели в лицо своему общему проклятию — будущему, в котором не было места ни для одного из их миров.