Патрон только для тебя

— Меня зовут Адамска. А тебя? Снейк нутром чуял: где-то здесь ложь. В этих лисьих голубых глазах с острым взглядом, в этой танцующей по губам ухмылке советского разведчика. Вся эта игра — уже в который раз! — выводила его из себя, тревожила, затягивала. Заставляла забыть обо всём, пока этот позёр вертелся рядом, нагло требуя себе внимание — и получая его с лихвой. Оцелот улыбался, глядя ему в глаза — так твёрдо, что Снейк не мог оторвать взгляд, и в этот миг не существовало ни раненой Евы за штурвалом параплана, ни огромной алой пропасти внутри, оставшейся после смерти Босс. Этот мальчишка, этот наглец, нарезающий вокруг него круги раз за разом всю бесконечную неделю этой миссии. Беспардонно врывающийся в его дело, в его жизнь, в его… разум. Он лгал, да, верно, он как будто чуточку лгал, даже сейчас, сам вызвав Снейка на откровенность. “Ты не змея, а я не оцелот, мы люди, и у нас есть имена”. Снейк улыбнулся ему — по губам как ножом поперёк полоснуло. — Джон. По лицу Оцелота скользнуло лёгкое разочарование, и Снейк понял: тот тоже почуял ложь. Не знал, где, не знал, в чём. Но, может, он что-то слышал о том, как зовут обычно в Америке неопознанные трупы — или тех, кто не хочет быть узнанным. — Ну хорошо, Джон… Непримечательное имя, — казалось, он не мог не зацепить — хотя бы коготком, буквально играючи, не мог удержаться от шпильки, — но я его не забуду, — от этой царапины растеклось тепло. Снейк глянул на стволы, лежащие между ними валетом, дуло к рукоятке, рукоятка к дулу. — Начнём. Он выбрал револьвер, и они встали спиной к спине. Секундное прикосновение лопаток, ровно пять шагов. Снейк считал — и не сомневался, что его не обманут, не попробуют выстрелить исподтишка, в упор, в открытую спину. Снейк почему-то знал, что этому вёрткому наглецу можно — доверять. Может быть, потому что Оцелот нарушил приказ Волгина и кинул ему оружие? Может быть, потому что в его глазах на целый миг скользнул ужас, когда пуля, предназначенная Еве, лишила Снейка правого глаза? Может быть, потому что он вёл его, преследовал, жаждал встреч — но так и не выстрелил в упор на краю водопада сточных вод, хотя его реакции хватило бы с избытком? Снейк не знал, Снейк считал — шаг в шаг, на максимальное расстояние, которое давала кабина параплана. Они развернулись одинаково быстро, они спустили пять раз курок и выстрелили пустотой. Оцелот щёлкнул в шестой — и Снейк дал ему этот миг. Он не выстрелил в ответ, уже зная, где патрон. Он оставил его в барабане, глядя в расширившиеся от осознания светло-голубые глаза. Он опустил револьвер. — Похоже, тебе опять повезло больше. Снейк в этом не сомневался. Да, проклятое везение шло за ним по пятам, на каком бы волоске он ни висел, оно никак не давало ему умереть. — Но почему ты не выстрелил? Снейк молчал. Он знал, что ответ где-то близко, совсем рядом. Где-то со словами “он ещё мальчишка”, когда он остановил Еву и не дал ей убить, или с решением согласиться на эту последнюю дуэль. Он знал, что, будь патрон в револьвере Оцелота, тот бы выстрелил. Может быть, на какую-то часть своей заиндевевшей души он бы этого хотел — умереть. Но сейчас… О нет, сейчас он следил снова: за каждым жестом, каждым взглядом, каждым вкрадчивым шагом Оцелота. Ему до боли надо было видеть это всё, и он впитывал короткие секунды, втягивал их медленно — за один-единственный вдох. — Ну что ж, — Оцелот встал так близко, что дальше было некуда, дальше было бы только… лично. — До встречи, Джон! Ложное, пустое имя прозвучало почти непристойно в этих своенравно изогнутых губах. Прозвучало личным прозвищем, чем-то, что связало их двоих — ещё одной нитью. Оцелот, снова проигравший ему Оцелот, тонкий и статный, смотрел на него с высоты своего роста — свысока, и в его прозрачных и ярких глазах горела ирония, лёгкая насмешка, признание. Снейк поймал, уловил всё разом, и его губы сами разъехались в улыбке. Он не улыбался так ни Парамедику с её рассказами по рации, ни Еве с её беседами — он, казалось, вообще никому и никогда так не улыбался и всё никак не мог остановить себя: не хотел. Ему слишком нравилось то, что он видел. И он принял это — признание. Он подтвердил, медленно моргнув в ответ. Да. Они встретятся. Иначе быть не может. Оцелот внезапно прыгнул в открытый проём, исчезая так же, как появился, и Снейк мгновенно бросился к двери вслед, глядя, как ловко перекатывается его тело по глади озера, гася бешеную инерцию падения. Он коротко втянул воздух, когда тот пропал из вида, и посмотрел на оставшийся в руке револьвер. Что-то дрогнуло внутри мыслью, и он мгновенно отщёлкнул барабан. Патрон, блеснув на солнце, скользнул в темноту перчатки. Снейк, не веря единственному оставшемуся целым глазу, поднял его двумя пальцами. Этот патрон... Тот самый, что снял с шеи Оцелот. Тот самый, что он носил почти все их встречи — кроме первой. Тот самый, что заклинил и выскочил из пистолета, дав Снейку победить ещё тогда, в Рассвете, в самый первый раз. Патрон был холостым. Снейк, сглотнув, слепо смотрел на быстро мерцающие блики озера под парапланом. Он чувствовал какую-то ужасающую, удушающую пустоту. Оцелот сейчас выстрелил бы — только чтобы показать, что это фикция, что это игра, что это их личная ложь на двоих. Оцелот вставил его в пустой магазин пистолета — вручную, отстреляв все боевые по солдатам КГБ, и как будто хотел, чтобы пистолет заклинило. Снейк сказал ему сам, уложив на лопатки, пока патрон катился где-то рядом. Оцелот с самого начала не думал, не желал, не стремился его убивать. Ни единого грёбаного раза — по какой бы грани ни ходил. Он с самого начала был тем, кому можно верить в этой чужой, вражеской, совершенно чуждой стране. Снейк скрипнул зубами. Он ощутил, как в нём поднимается тяжёлая клокочущая ярость пополам с восхищением, колкая обида пополам с острой жаждой наказать, режущее неудовлетворение этой новой театральной паузой между их встречами. Снейк чувствовал себя отравленным — и для противоядия ему нужен был ещё один укус. Укус от ядовитой сволочи со странным именем. Старые уроки русского языка от Босс, множество пойманных и услышанных фраз от местных, короткие и резкие переговоры перед ним в пыточной внезапно разом вклинились в голову, ворвались осознанием. — А-дам-с-ка, — Снейк стиснул блядский патрон, рыча себе под нос. — АДАМ, с-сука!!! Он снова улыбался, но это была бешеная улыбка предвкушения. О, он его найдёт, эту ловкую падлу, эту выразительную сволочь, этого сукиного сына, с самого начала игравшего с ним в угадайку. Он его найдёт и прижмёт — сам. Он ему покажет, что значит — быть правильным связным. Он задаст ему жару. Осталось только немного подождать. Всего лишь до конца задания. Снейк спрятал револьвер — и патрон, наконец услышав голос Евы, звавшей его на помощь.

*

Выйдя на твёрдую землю, Адам встряхнулся как кот, скидывая с рукавов капли. Он поглядел вслед удаляющейся точке параплана на горизонте, покидающего Советский союз. Пальцы в красных кожаных перчатках скользнули по квадратику бесценной плёнки. О, он знал, что он выиграл эту дуэль. Он знал, что победил. Он обвёл вокруг пальца и Снейка, и Еву, работающую на чёртов Китай. Хитрая сучка перешла ему дорогу столько раз — но всё же проиграла. Катастрофически, улыбнулся он этой мысли. Но ведь самое приятное было бы в том, чтобы зафиксировать свою победу, верно? Чтобы прочесть её на лице Снейка, в его прекрасных серо-синих глазах… Ах да, одном глазе, вот ведь досада. И Адам знал даже, когда это сделает. Он подхватил одну из сбитых Снейком летающих ступ, скидывая с неё труп солдата. Добраться до точки отправления в Америку, в штаб ЦРУ, теперь нужно было как можно быстрее. — Мы ещё встретимся, “Джон”, — он завёл ступу, подлетая, — и это будет куда быстрее, чем ты думаешь. Адам не оборачивался, в этом не было уже ни малейшего смысла. Но он чуял, что выбрал, уже выбрал из всех возможных — всё-таки одну сторону. Только одну. Самую лучшую, самую надёжную, ту, что он никогда не предаст. Он выбрал своего Змея.