Ледяной пепел, обжигающий снег

Пламя костра на миг взметнулось вверх, взбудораженное подкинутым сухим поленьем. Вчера ночью выпал первый снег. Вот только даже без тепла костра и закрытой одежды никто так и не смог в полной мере насладиться ни утренней прохладой, ни первыми снежинками. Задолго до появления светло-серой тучи на горизонте их батальоны сошлись в последней, решающей схватке. Вернее, она должна была стать для них таковой. Он медленно брел по полю, отстраненно осматривая разорванные тела, оторванные конечности, ещё шевелящихся мертвецов. Бой ещё не окончен, но исход был предрешен ещё до его начала. Никто не выживет. Не будет ни победителей, ни проигравших. Земля содрогнется от количества пролитой понапрасну крови. А земли некогда процветающего королевства никогда уже не очистятся от тьмы свершившегося сегодня греха. Сфинктерион замер, вглядываясь в гущу все не кончающихся событий. Зачем они продолжают сражение? Для чего? Неужели не видят, что все кончено? Не замечают тел, крови, что медленно впитывается сквозь камни в землю? Смерть, верно, уже натянула на их глаза пелену морока. Они ее пленные, что пойдут до конца, лишь бы порадовать веселящихся богов. Он криво усмехнулся, резко отворачиваясь. Наполовину оторванная рука от столь резкого жеста вновь напомнила о себе жгучей болью и треском рвущейся кожи. Собирать себя по кусочкам — невероятно болезненное и мучительное занятие. Намного более худшее, чем обычная смерть. Смерть одноразова — отмучился и все. А воскрешение — это та же смерть, только без долгожданного покоя в конце мучений. И он обречён на это до конца света, пока богам и темному властелину все это не надоест и они из скуки не убьют его и всех остальных ради новых, молодых и сильных духом питомцев. Боковым зрением он замечает взметнувшееся пламя. Пока ещё маленький огонек, только-только набирающий силу. Он мог бы его затушить. Мог бы остановить конец. Вот только для чего? Он вновь окидывает тяжёлым взглядом разруху вокруг, трупы, лежащие друг на друге, ещё не остывшие тела друзей и врагов. Здесь уже нечему помогать. Его город окончательно пал. Позади разгорается огонь, поглощая сражающихся. Он не оборачивается, чтобы убедиться, не желает видеть фигуры, объятые пламенем, но до последнего не опускающие оружие. Внезапно расфокусированный взгляд цепляется за клочок меха, и он чуть замедляется, стараясь разглядеть, что именно привлекло его внимание. Кто бы мог подумать. Ее маленькое тельце разорвано в нескольких местах, местами не то выдрана, не то выжжена некогда красивая мягкая крысиная шерстка. Он почти проходит обломок стены, на котором распластано ее тело, когда нечто глубоко внутри все же поднимается, буквально вынуждая его замереть, дойдя, казалось бы, до столь желанного выхода. Где-то далеко позади слышатся крики горящих заживо людей. А может, и не так уж и далеко. А может, никто и не кричит, может, эти крики лишь в его голове. Сейчас это место взорвется, шепчет голос разума. Пора уходить, соглашается Сфинктерион, вот только не делает даже символического шага в сторону выхода. Он прикрывает глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью. В лёгкие тут же набивается пепел и запах смерти. Мерзкий, на самом деле, привкус. Этот запах никогда не уйдет с поверхности его кожи. Даже спустя миллион купаний в королевской ванной он будет пахнуть смертью и пепельной горечью утраты. А впрочем, когда боги закончат, никого из них не останется в живых. Тело движется само собой. Он лишь отстраненно подмечает тяжесть ее состояния и лёгкость ее маленького тельца в его сильных руках. Все это вечно будет стоять перед его глазами. Даже, несмотря на то, что он так и не смог заставить себя обернуться. Ни когда они покинули город, ни когда позади раздался оглушительный, опаляющий спину взрыв, ни в первые минуты, когда он разводил костер на первом же ближайшем к городу холме, ни после, пока осматривал ее раны и с неожиданностью заметил, как медленно срастаются ее внутренние органы. Что ж, может быть, без создания этот процесс проходит менее болезненно, — задумчиво рассуждает он, осматривая собственную почти зажившую руку. Несмотря на темную, безлунную ночь, пламя очищения освещает километры вокруг огненно-красным свечением. Может быть, в другой ситуации он бы даже нашел все это красивым. Может быть, в другой жизни, в других обстоятельствах, другой он. Крыса мечется в бреду, то и дело пища и вздрагивая. Он сидит рядом, поставив ноги совсем близко к костру, как если бы ему было действительно холодно. Может ли мертвец испытывать настоящий холод? А тепло? Взгляд его не отрывается от огня, но крыса все равно слишком близко и попадает в поле его зрения, из-за чего он видит и ее судороги, и стоны боли, и ее саму. Сколько воды утекло с того самого момента, когда они в последний раз оставались наедине. Как же давно это было. Пэлиас. Отец. Черный Геленбург. Они пережили все это вместе. А потом… Мысли прерывает тихий вскрик, и ее маленькое тельце в очередной раз дёргается, только на этот раз она открывает глаза. Несколько секунд он молчит, ровно как и его мысли. Он уже не смотрит на огонь, все внимание приковано к бывшей компаньонше, быть может, даже подруге. Она смотрит в ответ, долго, тяжело, как если бы даже отдельно друг от друга они прошли абсолютно те же самые испытания, в конечном итоге приводящие их к единому, общему, финалу. — Ожидаешь благодарностей? — ее голос звучит хрипло, сковано, как если бы кто-то прежде наступил ей на горло, повреждая голосовые связки. Но даже так он слышит злые нотки в ее уставшем голосе. — Обойдусь, — бросает он, прислушиваясь к себе и пытаясь найти там хотя бы намек на ненависть. Они ведь враги. — На мне проклятие бессмертия, и без тебя не умерла бы, — выплёвывает она и вдруг изгибается в причудливую форму, натягивая едва сросшуюся кожу. — Не шевелись, будет больнее. Он отводит взгляд обратно на темные стены некогда прекрасного королевства. Как бы изменился мир, пойди он тогда совершенно другой дорогой? Выбрав иной путь? — Все то ты знаешь, — шипит Лариса, сворачиваясь в дрожащий не то от холода (проклятые способны испытывать холод?), не то от боли клубок. — Мое тело срасталось заново, когда меня подняли из ада. Несколько секунд они молчат. Тишину разрывают лишь тихий треск сухих поленьев и быстрое, прерывистое дыхание крысы. — Я все равно не скажу тебе спасибо, — наконец тихо шепчет Лариса, пряча мордочку за крохотными лапками. Но ему и не надо ее видеть, чтобы слышать слезы в ее голосе и услышать приглушённые всхлипы. — Они все мертвы, — вдруг шепчет она спустя вечность, полную тяжёлых мыслей и глухих рыданий. — Я не смогла спасти никого из них. Даже себя… — У нас не было шансов. Боги просто не дали бы всему этому закончиться. Они были мертвы ещё когда убивали друг друга. — Ты говорил, что делаешь всё ради людей. Это и есть то, к чему ты стремился?! Ради этого ты предал всех нас?! Теперь-то ты наконец доволен?! Она вдруг резко вскочила, разрывая незаживший бок почти пополам. На это было мерзко даже смотреть, а уж слушать и подавно, из-за чего он не смог содержатся и поморщился. — Что, правда уши режет?! Не ожидал, что останется кто-то, способный предъявить все это тебе? — Не я вел друзей на верную смерть. Она пискнула, тут же зажимая себе рот. — Да как ты…?! Она вся подобралась, оставшаяся в живых шерсть в миг встала дыбом. Он понял, что она сейчас сделает, и принял единственно верное решение. Положил ладонь ей на спину, прижимая ее тощее тельце к походной сумке. Она громко запищала, пытаясь вырваться и укусить его, но почти сразу же обмякла и тяжело дыша, злобно запыхтела. — Убери с меня свою тяжёлую лапу! — закричала она. — Не кричи, их души ещё там. Не стоит сейчас ругаться. Она в миг захлебнулась ругательством и как-то пришибленно притихла. Пошел снег. Белоснежные снежинки медленно кружились, попадая то в медленно догорающий костер, то на теплую походную одежду, равномерно покрывая его белоснежным одеялом, а то на темную, местами испачканную в крови, шерсть. Крыса как-то сжалась, стараясь уместить под теплой ладонью Сфинктериона побольше замерших частей, но все равно мелко дрожала, сглатывая все текущие из глаз холодные слезы. — У меня кроме тебя больше никого не осталось, — прошептала она, утыкаясь мокрым носом в теплый палец. Сфинктерион не ответил. Просто привалился к сумке всем телом и позволил ей устроиться под боком его тела так, чтобы на ее израненное тело не попадал снег. Он не знает, что будет делать дальше, не знает, зачем до сих пор нужен богам, не знает, как сложится их дальнейшая жизнь. Он знает лишь то, что огонь за стенами падшего королевства догорает, что все это ещё далеко не конец и что, кажется, он устал играть в злодеев и героев.