И ради меня ты... Уничтожал сам себя...
Но...
Соник стоял на том самом утёсе, над пещерами, где шесть лет назад едва не потерял всё, а три года назад обрёл нечто большее, чем победа. Ветер трепал его иглы, но не приносил облегчения.Победа оказалась пустой скорлупой.
Он вспоминал ту самую битву с Эггманом, ту самую, финальную. Неистовый вихрь, в котором смешались синий и чёрный, их энергия, сплетённая воедино, создавала такую силу, что... У самого доктора не осталось ресурса их как-либо ранить. Они не договаривались, не строили планов. Они просто действовали, как два полюса одного магнита, как две половины одного целого. И когда всё было кончено, когда дым рассеялся, они стояли спиной к спине, тяжело дыша.И Соник почувствовал это — не триумф, а завершённость.
И тут же — леденящий ужас от того, что всё кончено.
Предлог, который держал их рядом, исчез...Героям, как нам, сам бог велел вытаскивать друг друга из дерьма...
А Шедоу... Шедоу был тенью, которая принимала его удар на себя.
Тенью, которую он втянул в свой свет и теперь не знал, что с ней делать...И...
Он...
Он... Он...
Он любил его.
Признание, пришедшее не с озарением, а с тихим, методичным отчаянием этих трёх лет. Оно не было громким. Оно было как тот самый звон в ушах после взрыва — фоновый, постоянный, становящийся частью тебя.И Соник не мог не думать о Шедоу...
Он любил его ярость, его несгибаемую гордость, его молчаливую преданность, которую тот так яростно отрицал.Любил тот редкий, незащищённый взгляд, который Шедоу бросал на него, думая, что Соник не видит.
Любил тяжесть его тела на своём плече, когда тащил его с поля боя, и тихий стон, который Шедоу подавлял, стиснув зубы.Он любил его.
И это было самой безнадёжной битвой из всех.Потому что Шедоу... Шедоу никогда не ответит.
Он — одиночка по своей самой сути. Созданный для одиночества и принявший его как данность.Его мир — это принципы, долг и тяжёлое бремя прошлого.
В этом мире нет места для чего-то такого хрупкого, такого... человеческого, как любовь....Особенно для такого как он...
Соник сжал ладони в кулаки, чувствуя, как подступает знакомая волна тоски. Он победил своего главного врага, но проиграл в самой простой и важной битве — за сердце того, кто стал ему ближе всех. Он посмотрел на горизонт, где садилось солнце, окрашивая небо в цвета старой раны.Если любишь ты...
Та незаконченная фраза, что всегда висела между ними... Что... Была сказана ими обоими. Но оба ежа не понимали, что думали одинаково. Соник считал это минутной слабостью, недопустимой мыслью. Осознав, что только что он сморозил в голове, синий почувствовал волну стыда, а потому поспешно отвернулся....то обречён и я...
Мысленно закончил Соник, чувствуя, как в груди застывает холодный, тяжёлый камень... Это было верно. Это было правдой. И теперь, Соник был обречён жить с этим тихим, теплым чувством, рождённым из пучины ярости и адреналина. Он развернулся и побежал. Не от чего-то, и не к чему-то. Просто бежал, пытаясь оставить позади тишину, которая была единственным, что у него осталось.***
Три года. Пыль осела. Последний механизм Эггмана был обращён в лом, последняя схема — в прах.
Победа. Та самая, к которой он когда-то стремился с яростью и одержимостью.
Она оказалась безвкусной. Пресной, как пепел.Шедоу стоял на краю заброшенной старой базы G.U.N., взирая на городские огни внизу.
Мир. Безопасность. То, ради чего его создали...
То, что он в конечном счёте обеспечил. Вместе с... ним...Героям, как нам...
Глупая, наивная фраза.Она преследовала его, как навязчивый мотив, все эти три года. Отдавалась эхом в рёве мотора Тёмного Сокола, в свисте ветра на высоких скоростях, в оглушительной тишине одиночества.
Он ненавидел её. Потому что она была правдой. Он был героем.Не таким, как синий идиот — не сияющим, не улыбчивым, не жаждущим одобрения.
Его героизм был другим — молчаливым, неудобным, кровавым. Но героизмом в нормально понимании.И в этом они были равны.
И в этом — прокляты.
Он любил его.
Признание не пришло как озарение. Оно проросло сквозь него, как ядовитый плющ, опутывая разум, сковывая волю.
Он заметил это слишком поздно — когда осознал, что ищет в небе полоску синего, когда ловил себя на том, что отказывается от миссий, которые могли бы столкнуть их лбами.
Он любил его дурацкую, неистребимую улыбку.Его безрассудную храбрость, граничащую с самоубийством. Его упрямую, глупую, прекрасную веру в добро. Он любил звук его смеха, который резал слух и в то же время заставлял что-то странно сжиматься в груди.
И это была слабость. Непозволительная. Опасная.Соник — это свет, скорость, жизнь. Он притягивал к себе всё живое, как солнце.
А Шедоу... Шедоу был тенью. Его удел — поглощать свет, существовать в контрасте, но никогда не быть его частью.Тень, по определению, не может обладать солнцем. Она может лишь бежать за ним, растягиваясь и искажаясь, обречённая вечно следовать по пятам, никогда не догоняя.
Он — напоминание о боли, о предательстве, о тёмном прошлом.Зачем свету такая тяжесть?
Он сжал Изумруд хаоса в ладони, чувствуя, как холодный камень отдаёт едва заметным пульсом.
Ему не нужны были ответные чувства. Сама возможность их существования была абсурдна. Ему было достаточно знать, что где-то там, за горизонтом, он есть. Что он жив, улыбается, защищает свой глупый, наивный мир.
Это должно было быть достаточно. Но это не было.Шедоу резко развернулся.
Он активировал ботинки.Если любишь ты...
Эта незаконченная фраза висела между ними проклятием.
...то обречён на вечное одиночество я...
Мысленно закончил он, срываясь с уступа в бездну ночи.Он не бежал от чего-то.
Он просто исчезал. Как и подобает тени..
***
Шум. Смех. Запах жареных овощей и сладкой ваты. Праздник в честь трёх лет мира — такого долгого, что он уже начал казаться сном. Соник сидел на краю стола, болтая ногами, с стаканом какой-то ярко-синей газировки в лапе. Улыбка не сходила с его лица — широкая, привычная, отточенная за годы практики. Он кивал Тейлзу, рассказывавшему о новом изобретении, поддакивал Эми, восторгавшейся украшениями, и даже обменялся парой колкостей с Наклзом. Со стороны он выглядел абсолютно счастливым.Таким, каким его и хотели видеть.
А внутри была пустота. Его мысли витали далеко от смеха друзей, от огней гирлянд, от вкуса еды, который казался ватным. Они были там, в прохладной тени утёса, в гуле «Тёмного Сокола», в алых глазах, что смотрели на него без тени улыбки, но с чем-то бесконечно более настоящим.Героям, как нам...
Он ловил на себе взгляды. Тейлз смотрел чуть дольше и внимательнее, чем обычно. Эми — с лёгкой тревогой. Они чувствовали. Чувствовали, что он не здесь. Что его улыбка — это всего лишь хорошо натянутая маска. — Соник, ты как? — ежиха коснулась его руки, и он вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. — Я? Да великолепно! — он засмеялся, и звук получился слишком громким, слишком наигранным. — Мир спасён, еда отличная, друзья рядом. О чём ещё мечтать? Он видел, как она хотела что-то сказать, но передумала, лишь сжала его лапу и отошла.Он снова остался один.
В самой гуще веселья. Он мечтал о том, о чём не мог сказать вслух.О тяжёлом взгляде, полном скрытого смысла.
О редком, почти неуловимом прикосновении.
О тишине, которая была громче любых слов.
О том, чтобы быть нужным не как символ, не как защитник, а просто как... он сам. Со всеми своими сомнениями, своей усталостью, своей невысказанной, запретной любовью. Он смотрел на смеющихся друзей и чувствовал себя ужасным обманщиком. Потому что в этот момент, глядя на их счастливые лица, он отдал бы всё это за один настоящий разговор с тем, кого здесь не было.За возможность сказать то, что никогда не будет произнесено...
Он сделал глоток газировки. Она была безвкусной. — Эй, Соник, глянь! — крикнул Наклз, указывая на небо, где Тейлз запускал фейерверки. Названный поднял голову. Взрыв за взрывом, салюты расписывали небо золотом и изумрудом. Искры падали вниз, как дождь из звёзд. Это было красиво.Идеально...
И в самый разгар этого сияния, на дальней скале, на мгновение чётко вырисовался одинокий силуэт.Острые иглы, поддернутые кверху.
Призрачный и нереальный, как мираж. Сердце Соника ёкнуло, замерло, а затем забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Силуэт исчез так же быстро, как и появился. Словно его и не было.Но Соник знал. Он знал.
Он просидел так до самого конца фейерверка, уставившись в ту точку, сжимая в лапе пустой стакан, с улыбкой, которая наконец-то стала настоящей — горькой, печальной и полной безнадёжной надежды.***
Гулкий металлический скрежет «Тёмного Сокола» был единственным звуком, нарушавшим мёртвую тишину ангара. Шедоу стоял перед открытым люком истребителя, лапы в белых перчатках были испачканы смазкой. Поэтому они уже стали почти черными.
Он методично протирал деталь за деталью, движения были лишённые какого-либо смысла, кроме самого процесса.
Это было... Попыткой, заглушить внутренний шум монотонным физическим трудом.
— Скучаешь по дракам?
Голос Руж прозвучал с верхнего яруса ангара. Она сидела на балке, свесив ноги, и наблюдала за ним с ленивым, но проницательным интересом.
Шедоу не обернулся, продолжая заниматься своим делом.
— Я обеспечиваю исправность техники.
Ни более.
— Конечно, — сладко протянула та. — И именно поэтому ты третью неделю подряд разбираешь и собираешь одну и ту же пушку. Врага-то нет, герой.
Он резче обычного провёл тряпкой по металлу.
Отголосок другой фразы, другого голоса.
Героям, как нам...
— Если тебе нечем заняться, Руж, можешь проверить системы навигации, — пробурчал он, пытаясь загнать мысли обратно в темницу.
Та легко спрыгнула вниз, бесшумно приземлившись в паре метров от него.
— Навигация в порядке. В отличие от тебя. Ты молчишь, как рыба, с тех самых пор, как этот синий зануда устроил свой цирк с салютами.
Шедоу замер.
Он думал, его мимолётное появление на скале прошло незамеченным.
Ошибка.От Руж мало что ускользало.
— Я проводил разведку, — солгал он, отворачиваясь к стеллажу с инструментами.
— Ага, разведку его праздничной вечеринки, — фыркнула она. — Очень стратегически важный объект. Особенно та часть, где он пялился на тебя, словно привидение увидел.
Ёж резко обернулся, и в его алых глазах вспыхнул опасный огонь
— Хватит, — прорычал тот, вздыбив иглы.
Но Руж не испугалась. Она подошла ближе, скрестив лапы на груди.
— Что с тобой, Шедоу? Война кончилась. Мы выиграли. Можно расслабиться. Или... — она прищурилась, — для тебя это не победа? Потому что победа для тебя всегда была связана с ним?
Он не ответил.
Не мог.
Каждое слово било точно в цель. Победа была пустой, потому что в ней не было того азарта, того вызова, того... тихого понимания в самые напряжённые моменты битвы, когда их взгляды встречались, и всё было ясно без слов.
В этот момент в дальнем углу ангара, в тени, зашевелилась ещё одна фигура.
Омега.
Робот неподвижно стоял там всё это время, его оптические сенсоры мерцали тусклым красным светом.
— ВЫПОЛНЕНИЕ ОСНОВНОЙ БОЕВОЙ ФУНКЦИИ ПРИОСТАНОВЛЕНО, — раздался его механический голос. — ЦЕЛЕУКАЗАНИЯ ОТСУТСТВУЮТ. ДАННАЯ СИТУАЦИЯ... НЕЭФФЕКТИВНА.
Шедоу смотрел на массивного робота. "Неэффективно"...
Да. Это слово описывало всё. Его существование. Его мысли.Его невысказанное, невозможное чувство, которое было таким же бесполезным и громоздким, как и этот робот, стоящий без дела.
— Видишь? — Руж махнула рукой в сторону Омеги. — Даже он скучает по старому доброму хаосу. По тем временам, когда мы знали, кто враг.
Враг...? Да. Враг был прост.Его можно было ударить, сокрушить, победить. Да просто ПОЧУВСТВОВАТЬ.
А что можно сделать с чувством, которое не имеет формы?Которое нельзя уничтожить?
Которое лишь тихо разъедает изнутри, как ржавчина?— Врага нет, — тихо, почти себе под нос, произнёс совершенный. — И это хуже, чем любая война.
Руж смотрела на него, и на её лице на мгновение исчезла привычная насмешка. Она что-то понимала.
Возможно, слишком много.
— Знаешь... Иногда, чтобы выиграть другую битву, нужно сменить тактику, — сказала она неожиданно мягко. — А не просто ждать, пока противник сам сдастся.
Мышка развернулась и ушла, оставив его одного в гулком полумраке ангара.
Шедоу снова взял в лапы деталь от пушки. Но не продолжил чистку. Он просто стоял, сжимая холодный металл, глядя в пустоту.
Омега снова заговорил, его голос был чуть громче, будто он обращался непосредственно к нему:
— ОЖИДАНИЕ НОВЫХ БОЕВЫХ ПРОТОКОЛОВ... СКУЧНО. — даже в механическом голосе читалась нужная интонация.
Шедоу медленно выдохнул.
Да. Невыносимо скучно. И больно.... И... И... тихо....Он снова был один.
Даже в окружении своих союзников.
В центре своего логова.
И единственное, что он по-настоящему хотел услышать, — это звук, которого не могло быть.
Скорость. Смех.Голос, произносящий его имя не как вызов, а как... нечто большее...
***
Сначала... Были сны...
Абстрактные, ничем не связанные...
Где были видны лишь тени, отражения воспоминаний...
А после... они обрели свет, цвет и форму....И тогда они встретились.
***
Они оказались в пустом, безвоздушном пространстве, где под ногами была лишь пыль давно умершей планеты.
Ни звука.
Ни света.
Ни тяжести...
— Героям, как нам... — мысль Соника прозвучала в общей тишине, жалкая и потерянная.— ...не существует места, — а мысль Шедоу стала ледяным ответом, завершая фразу.
Они увидели друг друга.
Они стояли в метре, разделённые невидимым барьером.
Соник протянул руку, его лапа упёрлась в холодное, прозрачное препятствие. Его изумрудные глаза, обычно полные огня, были тусклыми и мокрыми от невыплаканных слёз. В них читалась не просто грусть, а глубокая, выгоревшая усталость — экзистенциальная усталость от вечной улыбки, от необходимости быть символом, когда внутри — лишь пыль.Шедоу не двигался. Его собственный взгляд был пустым шахматным полем после проигранной партии. Вся его ярость, вся гордость — испарились, оставив после себя лишь тяжёлую, инертную массу отчаяния. Он смотрел на Соника не как на врага или соперника, а как на единственный источник тепла в ледяной вселенной, до которого невозможно дотронуться.
— Я не могу без тебя, — мысль Соника была тихим сломанным шёпотом.— Я не могу быть с тобой, — а мысль Шедоу была окончательным, беспощадным приговором самому себе.
Их молчаливое признание, их общая, невысказанная боль стала единым, что заполняло эту пустоту.
Она была густой, липкой, осязаемой.
Она была их общей депрессией, их общей клеткой....
.......................
Они проснулись...
Соник — в своей слишком тихой комнате, в поту, с ощущением, что его грудь распирает от тяжёлого, холодного камня. Он уставился в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается единственная предательская слеза. Он даже не смахнул её. Не было сил.Шедоу — в своей каюте на "Тёмном Соколе". Он сел на койку, опустив голову в лапы. Дыхание было ровным, но внутри всё кричало.
Внутри была та самая пустота из сна, и он знал — единственное, что могло её заполнить, было для него недостижимо.
Не из-за вражды или принципов.
А из-за него самого.
Из-за непробиваемой стены его собственной природы.
Они лежали в разных уголках мира, разделённые километрами, но объединённые одним и тем же чувством — ощущением полной и безнадёжной потери, которая болела куда сильнее, чем любая физическая рана.
И тишина вокруг была оглушительной.
***
Солёный ветер срывал с гребней волн белую пену и швырял её в лицо.
Тот самый утёс.
То самое место. Где три года назад Шедоу вытащил его из праздничного ада, а шесть лет назад — из пыли и крови.
Соник сидел на краю, свесив ноги в пропасть. Он не бежал. Не было цели. Он просто смотрел, как вода методично разбивается о скалы. Бесполезная, однообразная работа. Он понимал её как никогда. Шаги позади были тихими, но он их услышал. Узнал. Сердце не заколотилось от волнения — лишь тяжелее, глубже ушло в ледяную пустоту, что стала его постоянным спутником.Шедоу остановился в десяти метрах от него. Не приближаясь. Не уходя. Просто стоял, заложив лапы за спину, в своей бессменной позе солдата. Ветер трепал его мех и плащ.
Минута. Другая. Тишина между ними была густой, как смола, и такой же тягучей. В ней не было вызова. Не было вражды. Было лишь общее, невыносимое бремя того, что они видели во сне.
— Я знал, что ты здесь появишься, — наконец сказал Соник. Его голос был хриплым, лишённым всяких эмоций. Он не обернулся.— Это место имеет раздражающую привычку притягивать проблемы, — откликнулся Шедоу.
Его тон был ровным, пустым.
Без привычной колкости.
Ещё тишина.
Крик чайки пронзил воздух и затерялся в шуме прибоя.
— Ты тоже не спишь? — спросил синий, и в его вопросе не было любопытства. Было лишь усталое признание факта.— Сон — это бесполезная трата времени, — механически ответил черный. Старая, изношенная мантра, в которую он сам больше не верил.
— А бодрствование? — герой горько усмехнулся. — Оно полезнее?На этот раз совершенный не нашёл, что ответить. Он просто стоял, чувствуя, как холод камня под ногами проникает сквозь подошвы ботинок прямо в душу.
Они больше не говорили.
Они просто... Были...?
Два островка тихого отчаяния в бескрайнем океане общего молчания.
Слишком далеко, чтобы коснуться. Слишком близко, чтобы игнорировать боль друг друга.
И море продолжало биться о скалы. Бесполезно. Однообразно. Вечно.
***
Он заполнял паузы, становясь их единственным диалогом. Солнце уже почти скрылось, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. Длинные тени от их фигур тянулись по скале, почти соприкасаясь. — Я устал, — тихо сказал кобальтовый. Слово сорвалось с его губ без разрешения, хриплое и обнажённое, лишённое всякой бравады. Совершенный не ответил. Но он не ушёл. — Не от бега. Не от битв, — продолжил звуковой, сжимая колени. Он смотрел на горизонт, но видел лишь внутреннюю пустоту. — Я устал притворяться, что всё в порядке. Что я... что я не скучаю. Я устал притворяться, что мне все равно... Он рискнул. Произнёс это вслух. Не глядя на Шедоу, боясь увидеть в его глазах насмешку или, что хуже, ледяное равнодушие. А тот.. замер. Ветер, казалось, стих на мгновение, затаив дыхание. Он чувствовал, как каменная маска на его лице даёт трещину. — Глупость, — прошипел он, но в его голосе не было силы. Была лишь усталая оборона. — Скучать — это слабость. Привязанность — уязвимость. — А что в этом плохого? — голос синего дрогнул. Он наконец повернул голову, и черный увидел в его глазах то, что видел во сне — ту самую, неприкрытую боль. — Быть уязвимым? Показать, что тебе не всё равно? Что кто-то... что ОДИН кто-то для тебя важен больше, чем весь этот проклятый, спасённый мир??! Сердце Шедоу сжалось так сильно, что ему стало трудно дышать. Все его стены, все его принципы рушились под натиском этой искренности. Он видел себя в этих глазах — не врага, не соперника, а... единственную надежду. — Ты не понимаешь, что говоришь, — выдавил он, отворачиваясь. — Я не создан для этого. Я... я уничтожаю. Я — тень. А тень не может... — Может! — герой резко встал, его фигура вырисовывалась на фоне заката. — Тень существует, потому что есть свет! Без света — нет и тени! Мы... мы существуем только потому, что есть ДРУГОЙ! Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Преодолевая расстояние, которое сам же создал годами. — Если падёшь ты — паду и я, — прошептал Соник, останавливаясь в двух шагах от него. — Помнишь? Это были твои слова. Но это работает в обе стороны, Шедоу. — Если говоришь ты... говорю и я... — прошептал темный, не понимая что творит. Глаза героя загорелись непонятным огнем. — Если я... если я люблю тебя... тебя... Звуковой запнулся, сглотнув ком в горле, собираясь с духом для последнего, самого страшного прыжка. — ...то что мешает полюбить и тебе?Тишина.
Шедоу стоял, не двигаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все его барьеры были сметены. Все аргументы рассыпались в прах. Оставалась лишь одна, оголённая, пугающая правда. Он медленно, будто против своей воли, повернулся к Сонику. Его алые глаза были широко раскрыты, в них бушевала буря — страх, ярость, отрицание и... надежда. Та самая, которую он пытался вырвать с корнем. — Я... — его голос сорвался, став тихим, надтреснутым шёпотом. — Я не знаю как... Это было не "нет". Это было признание поражения. Признание собственной неполноценности перед этим простым, всепобеждающим чувством. Соник не засмеялся. Не стал торжествовать. Он просто смотрел на него с бесконечным пониманием и той самой болью, которая теперь была их общей. — Никто не знает, — тихо ответил он. — Мы можем... научиться. Вместе. Он протянул ладонь. Не для рукопожатия. Не для помощи. Просто. Как приглашение. Шедоу смотрел на эту протянутую лапу, на песок и царапины на ней, на доверие в этом жесте. Он видел в ней всё: и пыль той давней арены, и кровь на своих перчатках, и тишину своей гостиной, и боль общего сна.Он сделал шаг.
Его лапа, всё ещё сжатая в кулак, медленно разжалась. Он не взял протянутую ладонь. Вместо этого он поднял свою и... коснулся тыльной стороной пальцев щеки Соника. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, дрожащим. Но для них обоих оно прозвучало громче любого взрыва. Соник закрыл глаза, беззвучный вздох облегчения вырвался из его груди. Он наклонился в это прикосновение. — Если любишь ты... — начал Шедоу, и его голос был тихим, но твёрдым. — ...то люблю и я, — закончил Соник, открыв глаза. Впервые за долгие три года тишина между ними не была пустой. Она была наполнена биением двух сердец, нашедших, наконец, общий ритм. Закат догорал. Ночь приближалась. Но им больше не было страшно. Потому что в этой тьме они были вместе. И в свете луны лапы сжались воедино. Второй герой прикоснулся губами к виску первого, затаив дыхание на миг. Мягко, нежно. И все застыло. Как приятное завершение, последний аккорд пьесы...Если любишь ты... Люблю... И я...
***
Если падёшь ты — паду и я.
Нет, не драма, просто факт.
В пыли и крови... среди осколков...
Без зрителей... без громких фраз.
Время лечит? Нет, стирает даты!
Ты появился снова, как и раньше, весь в изьянах.
" Спасибо"— прошептал сквозь зубы.
А ты спокойно отвечал:
"Героям как нам... Сам бог велел вытаскивать друг друга из дерьма".
И если молчишь ты — молчу и я,
Пока тишина не станет песней новой.
И если говоришь ты — говорю и я,
В этом, что-то пробуждается опять.
Ты — яркое солнце, я — блеклая луна.
Мы не схожи, но что-то есть между нами схожее.
Ты светишь днём, я охраняю во тьме —
Один без другого... Как свет без тени и наоборот.
И среди всего, что было и будет,
Есть только одна правда,что режет слух:
Если любишь ты...
То... люблю и я.
И это так. И без вариантов
