tell me those pretty lies

На бухло Рензо не скидывается — официальная причина — он мудак, который любит жить на готовеньком, реальная причина — у него нет денег. Так что он пользуется добротой Рина и деньгами Юкио, который чувствует перед братом какую-то извращенную форму вины и собственнической любви одновременно. Братьев Окумура никогда до конца не поймешь; особенно когда лицо Рина перекашивает напополам, как по линейке. Рензо открывает бутылку, и его руки почти трясутся. Он делает первый глоток, нарочито запрокидывая бутылку, типа, сразу много - на самом деле он смыкает зубы и в рот попадает едва ли треть — глотает. Ничего не происходит. Сладко — да. Приторно — да. Алкогольно — да. На этом все. Никакого всплеска адреналина, веселья и искрометного счастья. Пустота, которая сжирает Рензо каждый день, если хоть на секунду о ней как следует задуматься, остается прежней. Ее незыблемое присутствие ничего не колышет. Рензо злится. Он видит, как смеется Конекомару: его щеки пунцовые, и сам он весь похож на разбитую в кровь коленку. Ему хорошо. Он наконец избавляется от застенчивости — и почти перестает заикаться — когда говорит с девочками. Девчонкам забавна эта перемена в его поведении и они начинают наперебой смущать его. "Где?!" хочет завопить Шима, "Где это чертово расслабление? Где злоебучее облегчение? Где радость? Где веселье? Все чувствуют что-то экстраординарное, как только приложатся к бутылке — так где?!" Нихера. Поэтому Рензо имитирует. Как всегда. Имитирует, что ему смешно, имитирует, что ему хочется шутить и приставать к девочкам. Имитирует, что у него с сиблингами прекрасные отношения. Особенно когда старшие таскают его за волосы и тренируют на нем подсечки. Он никогда не мог дать сдачи. Сначала пытался — и ему шустро и обстоятельно донесли, что такое хорошо и что такое сопротивляться. Потом стало жаль свое не самое уродское лицо и не самую пропитую печень. Это называли трусостью, но те, кто так говорил, не продержался бы и дня в доме Шима. Реванш был бесшумным и практически незаметным. У Рензо и маленькой бутылочки кислородного бальзама после бритья, который принадлежал Кинзо, был маленький секрет. Совсем маленький. Каждый раз, споласкивая руки в ванной, Рензо кидает на него мельком взгляд и усмехается про себя. Эта химозная херь была куплена Кинзо на первую зп; ну, на ту часть, которую удалось сокрыть от отца. Этим бальзамом Кинзо намазывает свои щеки после того, как почешет их бритвой. Только щеки, ничего больше - все, что не лицо, бреют только пидоры. Рензо очень старается не смеяться, когда видит довольную отполированную рожу брата. Хорошо, что в школе Кинзо нет. Рензо достаточно оставался на второй год, чтобы его старшие успели перейти в другой корпус. Тишина и спокойствие тем не менее переросли в скуку, и Рензо начал докапываться до самых старших в своем корпусе, словно капельницу бессмертия получил. Так и познакомился с Хакуджи Соямой. Хакуджи невыносимый. Рензо хочется убежать. От пронзительного взгляда желтых, как иллюминаторы, глаз, не закрыться. Хакуджи смотрит с усмешкой, словно вся та навороченная защита, которая служила и служит Шиме верой и правдой, для него не толще тюли. Хаку видит его без прикрас. Хаку, черт ебливый, знает, где нужно слушать, он постоянно оказывается именно в том месте и именно в то время, когда Шиму черт тянет за язык ляпнуть что-то в духе — “помню, меня отец колотил головой об столешницу за то, что я кончики подкрасил. что он со мной сделал теперь? ха-ха! ХоЧеШь ЗнАтЬ, оТкУдА эТи ШрАмЫ?” Да всем наплевать, что он с тобой сделает, Рензо Шима. Вас, Шим, на белом свете пруд пруди. Умрешь ты — народят еще двоих новых, ничем не отличающихся от тебя. Стоит признать — раньше, в пиздючестве, Рензо искал что-то типа одобрения от окружающих. Мама с папой не любят, так может, хоть эти полюбят? Но как-то не срасталось. Характер, может, дерьмо, а может, люди не те… а может, все сразу. Рензо смотрел в зеркало и щипал себя за тощие бицепсы - девочки любят накачанных. Рензо смотрел в зеркало и мял спину, пытаясь как-то так распихать позвонки, чтоб позвоночник удлинить — девочки любят высоких. Рензо смотрел в зеркало и возил расческой по вздорным непослушным волосам — девочки любят, когда волосы красиво уложены, пара прядок спадает на лоб, а пробор идеально ровный. Рензо смотрел в общий с братьями шкаф — на ту часть полки, куда скидывали грязное и его. Девочки любят модных. Что-то приталенное, что-то с длинными рукавами, что-то от именитых брендов или дизайнеров. Рензо даже видел, как какого-то нефора били втроем за “оригинальную” куртку, и только лишь за нее. Рензо колотили достаточно раз, чтобы он привык, и недостаточно, чтобы хотел добавки. На качалку, уход за волосами и одежду нужны были деньги. Харизма была бесплатная. Так думал Шима Рензо, когда мог назвать шевеление своих извилин подобием полета мысли. Харизма и шутки - это тоже привлекает девочек. Ни черта. Ни одна девочка в средней школе не повелась на его подкаты, которые он зубрил всю ночь вместо каллиграфии. Шима мог похвастаться разве что тем, что развил у девочек эффект собаки Павлова - при звуке его голоса на их лицах автоматически появлялась брезгливость. Хакуджи не был уж очень накачанным, по мнению Рензо. Средне. В сравнении с Ренгоку Кеджуро, бицепсы которого были размером с пятикилограммовую гирю, так вообще практически твинк. Хакуджи было наплевать на прическу и укладку - на его голове колосился ежик, укладке не поддающийся. Юмор Хакуджи был на мучительно острой грани оскорбления, издевки, подначивания и флирта. Но девочки были от него без ума. Хакуджи дрался - но никогда не был замечен за тем, чтобы ударить девочку. Он участвовал в насмешках над Зеницу (но поколачивал Кайгаку, который делал то же самое), но ни разу не оскорбил ни Незуко, ни Изумо, хотя их буллили будь здоров. Хакуджи даже, прости Ками-сама, ни разу не шлепнул девочку по пятой точке, хотя таких возможностей у него был примерно миллион. Рензо разве что асфальт не грыз от зависти, и поэтому центром его нападков на долгое время стал Сояма Хакуджи. Который сначала пополам добродушно и цинично отмахивался, как от назойливой мухи (к тому же, он был на пару лет старше), а потом сделал нечто похуже - начал рассматривать Рензо в упор. И после пары очень точных, едких и до леденящего ужаса правдоподобных замечаний у Шимы пропало все желание ввязываться в словесные дуэли. Он не мог выиграть. Не против Хакуджи, который с легкой усмешкой вскрывал то, о чем Рензо старался не вспоминать. Никогда. Потому что этого попросту не было. Ну, оно было, но это не то, что обычно называют таким громким именем. Это совершенно другое. К тому же, абсолютный пустяк. Кинзо просто был пьян и не контролировал себя, а… вот эта вещь… ну, она совершается намеренно и на трезвую. Ведь так?.. Хакуджи не мог знать о том, что произо- что НЕ произошло. Потому что Рензо никому не рассказывал, а Кинзо не помнил наутро ничего (Ками-сама, храни Сан-Стефано и всю прочую алкогольную баланду с подсластителями, бензином и ароматизаторами). Рензо даже не шутил на эту тему. Это он точно помнил. Рассказ о таком (ну, то есть, о том, чего НЕ было), поставил бы его в невыгодное положение. Рассказ о таком пошатнул бы его безупречную репутацию непробиваемого и неуязвимого. Хакуджи в своих шутках делал именно это. Он заставлял Шиму кипеть от ярости одним лишь “Девочки, пожалейте Рензо. В последний раз он видел женщину, которая на него не орет, на упаковке с чипсами”. Хаку выводил Рензо на опасную тропу вранья напропалую. Любую качественную ложь нужно продумать заранее, обязательно подмешать в нее частичку правды. Она не должна быть слишком детализированной, слишком выбиваться из его привычного амплуа. Ложь нужно говорить спокойно, чуть весело, в идеале слегка раздраженно и торопясь уйти. Создать впечатление человека, который точно не будет лгать. Хакуджи выводил Рензо на очевидную ложь в моменте. На ложь в духе “да на прошлой вечеринке я переспал с пятью телками!”, когда на вечеринке девушек было всего три. Иногда Рензо уличали во лжи и обсмеивали, иногда нет, но Хакуджи всегда смотрел на него, чуть прищурившись, и искривив рот. Потому что он, черт побери, знал, что каждое слово Шимы Рензо - гребаная чушь и вранье. Шима не мог говорить правду, потому что вслед за одной правдой пришлось бы рассказывать другую, а потом еще и еще, пока наконец все не упрется в Ту Ночь, Когда Ничего Не Было. — Скажи мне, Рензо, — глаза Хакуджи блестят в полумраке хищно, как у совы. — Ты любишь своего брата? — Хах? В голове Рензо все немного плывет. Абсент ничем не лучше Сан-Стефано. — Ты, — палец Хакуджи тычется в середину его футболки, рядом с пятном, который оставили мелкие, когда баловались с жировыводителем. — Любишь? Своего. Брата. Рензо делает театральный жест рукой. — Какого из? Хакуджи усмехается. Рензо ухмыляется в ответ. Один — один. И пока Рензо цепляется за эту помесь клоунства, сарказма и оскорблений, которую он называет юмором, он не проиграет в этой дуэли. Впрочем… Он и не выиграет, понимает он несколько часов спустя, когда лежит головой на бедре Хакуджи. Шутки про геев всегда смешные, когда они… ну. Шутки. Пьяные шутеечки типа «хаха, мой братан понимает меня лучше, чем любая женщина», «хаха, братан, твои волосы такие мягкие, я бы перепутал тебя со своей девушкой!», «хаха, братан…». Не хаха. Особенно когда Хакуджи — в рамках шутки, конечно же — чешет ему за ухом ногтями, отросшими ровно до такой степени, чтобы чесотка от них была мурашечная. Рензо кусает язык, чтоб не улыбаться. Когда парень чешет другого парня за ухом… Но они шутят, ведь так? Они всего лишь шутят. Когда это шутка, это ничего. Шутки никому не вредят. Братья Окумура тоже шутят. Очень здорово шутят, особенно когда какая-то девчонка едва не окунает Рина лицом в свое декольте, а Юкио сверлит ее смертоносным взглядом. Только Рин, похоже, шуток не выкупает. Поэтому Юкио тащит его на кухню. Сначала слышны разговоры на повышенных тонах, потом тишина, а потом что-то… как будто… Рензо не уверен, где он мог слышать такие звуки. Он не уверен, что уши его не подводят, потому что он присосался к стакану Рина в ту же секунду, как того вытащили из комнаты, а Рин, походу, пьет жидкий азот. — Скажи мне, Шима, — раздается над ухом голос Хакуджи, и вся комната плывет, как бригантина, а пальцы чешут и чешут то самое местечко за ухом. — Ты уже спал с кем-нибудь? — Ха-а? — Рензо еще не настолько пьян. — А что такое? Хочешь сорвать мой цветочек? Не для тебя, крокодила, мама ягодку растила, знаешь. — Не знаю. Разве на подобных мероприятиях не принято разговаривать о постели? — голос Хакуджи почти будничный. — С учетом того, что сейчас творится на кухне. — Девственность? Ха? А, эта та бессмысленная вещь, о которой я забыл миллион лет назад? Хакуджи усмехается. — Что? Что смешного? — возмущается Шима и резко принимает сидячее положение. Какого черта этот утырок, который называет вписку мероприятием, задает ему такие вопросы, не делится своей жизнью, так еще и ржет над ним? — Меня забавляет то, сколько в тебе лжи, Шима Рензо, — говорит Хакуджи, и от его голоса по спине Рензо ползут холодные мурашки. Он точно знает, что творит с несчастным грязным сердцем Рензо, когда наклоняется чуть ближе и делает свой коронный взмах ресницами, которые больше похожи на бабочек. И его поцелуй садится на губы Рензо, как невесомая бабочка — на грани чувств восприятия. — Ты… — шепчет Хакуджи еле слышно, и Рензо на грани того, чтобы заскулить от бессилия. — Когда-нибудь… спал с кем-то? Рензо закрывает глаза. Ему нужно что-то ответить, тогда их губы снова соприкоснутся. Но все заготовленные шутки и панчи выбиты из головы взмахами легких крыльев. — Н… никогда, — бормочет он. — Хороший мальчик, — слышит он в ответ, и мозг прекращает теле и радиовещание. Потом Рензо ничего не помнил. Его горло напрягалось — потому что впускало в себя что-то твердое или потому, что извергало из себя что-то жидкое? Кислый вкус на языке был тем, что он съел, или чужой кожей? С него стягивали джинсы. Чтобы застирать или чтобы добраться до задницы? Его протирали мокрыми салфетками. Стирая рвоту, крошки и колу или стирая сперму, слюну и кровь? Его поясница болела. Потому что Хакуджи вбивался в него, как будто завтра не наступит, или… или из-за Кинзо, который в последний раз попал по крестцу? Но больше всего Рензо трясла мысль — сколько он успел разболтать? Он совершенно не помнил, что и о чем говорил. Несмотря на адскую головную боль, он поднялся на локтях. Судя по интерьеру, никуда из хаты они не делись. На стуле висела кожанка Окумуры и его сумка с коротким ремешком. Хлопнула раздвижная дверь, и в поле зрения появился полуголый Хакуджи с мокрым полотенцем на шее и сигаретой в зубах. — Три часа сорок минут, — ответил он на незаданный вопрос. — Все на парах. Рензо сумел обрести голос только после глотка колы. От привкуса спирта его почему-то замутило, хотя по идее должно было стать легче. — Ты? — выдавил он. Хакуджи пожал плечами. — Я остался предотвращать появление упившегося в сопли трупа. Кё заслуживает большего, чем судимость. Следующий по значимости вопрос висел в воздухе, как гиря, и Рензо не мог никак ее сдвинуть. Он смотрел на Хакуджи с упертым отчаянием. Если он труп (уже метафорически), то он должен об этом знать. — Что я… — наконец выдавил он. — Что я говорил? — Оо, — Хакуджи улыбнулся. Лучезарно, как улыбается сытая акула. — Ты наконец-то говорил правду, котенок.