Обречённые на вечность

      Я часто думаю о призраках. Особенно сегодня. Кто они? Души тех, кого забыли слишком рано? Тени, что бродят среди нас, но не могут заговорить? Или просто те, кому не хватило любви при жизни, и теперь они ищут её в нашем дыхании и в тепле наших тел? Говорят, в ночь Хэллоуина они могут выйти и показаться, чтобы на миг почувствовать, что больше не одни. И я всё чаще ловлю себя на мысли: а вдруг это и есть настоящие призраки — те, кто давно уже не с нами, но так отчаянно жаждут коснуться жизни.       Снег падает густо и тихо. Такси въезжает на территорию отеля, скрипя шинами по обледеневшему гравию. Сквозь мутное стекло я впервые вижу здание — и оно ещё роскошнее, чем на сайте. Особняк, или теперь уже отель, «Дом Романовых» слишком подавляет величием такой маленький городок.       Массивные кованые ворота, покрытые инеем, закрываются медленно, с протяжным скрежетом. Выхожу из машины, и лицо обдает морозным воздухом. Ко мне уже спешит человек, чтобы забрать багаж, и я благодарна за хороший сервис. Порыв холодного ветра треплет мне волосы, и где-то вдалеке я слышу протяжный вой, больше похожий на плач. Оборачиваюсь и всматриваюсь туда, где тьма не имеет границ.       Может ну ее эту конференцию? Пока таксист еще не покинул территорию, запрыгнуть на заднее сидение и гнать до самого аэропорта, а там позвонить Дмитрию, чтобы забронировал билет домой?       Стоп, когда я стала такой трусливой?       В холле отеля светло, играет приятная музыка, а администратор Вики очень мило улыбается. Она придвигает ко мне вазочку с шоколадными конфетами и без единого вопроса берет мой паспорт для регистрации. Только за то, что не нужно лишний раз открывать рот, я готова поставить пять звезд и написать отзыв.       Верчу головой, чтобы детальнее рассмотреть, куда же я попала. Удивительно, как нынешним владельцам удалось переплести современность с историей. Позолоченные ручки на дверях — с электронными замками, барельефы — с экранами, на которых транслируются ролики о местных достопримечательностях. Всё, что происходило и произойдёт с нами словно завязалось в этой точке в плотный узел.       На низких диванчиках сидят гости и лениво потягивают напитки. Где-то наверху слышен детский смех. В воздухе витает аромат кофе, и я уже предвкушаю, как лягу с книгой номере и сделаю обжигающий глоток.       Пока администратор не спеша набирает символы на клавиатуре, я ощущаю покалывание между лопаток. Такое случается, когда чей-то пристальный взгляд впивается в тебя и не отпускает. Я медленно оборачиваюсь в поиске любопытных глаз, но упираюсь в нечто, что не могу объяснить даже себе — с противоположной стены на меня смотрит портрет мужчины. Так пронзительно и вызывающе, что по телу бегут мурашки. На мгновение кажется, что он сейчас выйдет из своего заточения и заговорит со мной. Но он молчит, хотя его упрямая линия рта красноречиво намекает, что мы уже ведем какой-то только ему понятный диалог. Биение моего сердца заглушает все остальные звуки, и мне уже во второй раз становится не по себе.       — Кто это? — спрашиваю я, не отводя взгляда от светлых глаз.       — Борис Романов — первый владелец поместья. — Администратор даже не смотрит на меня, будто мой вопрос — самое обыденное, что она слышит от каждого, кто переступает порог отеля. — Его фамилия уходит глубоко в историю города и этого места. Если удастся выбраться за пределы поместья, вы увидите несколько заведений, названных в честь его семьи, площадь, главную улицу, фонтан и блинную. Очень рекомендую заглянуть в последнюю. А также посидеть в сквере Романовых, в окружении берез, и выпить чай с брусничным вареньем.       — Варенье, я полагаю, из личных запасов Романовых? — я не могу не съязвить. Слишком сюрреалистическим мне кажется происходящее. Странно, что они еще город не переименовали.       — Нет, варенье делают местные предприниматели, — она произносит это почти безразлично. Почти. Но я улавливаю нотки презрения. — Маленький семейный бизнес, которому удалось получить грант и расшириться.       Мы сейчас правда обсуждаем варенье и проблемы малого бизнеса на фоне разрастающегося экономического кризиса?       На долю секунды мне кажется, что уголок губ Бориса Романова дернулся в усмешке. Я спешу отвести взгляд, разорвать контакт с его ледяными глазами, от которых меня бросает в жар. Мне срочно нужен горячий душ и пара часов сна, иначе мой мозг продолжит вести игры в гляделки с портретами в этом отеле.       Протянув мне паспорт, администратор щелкает пальцами, и рядом появляется еще один сотрудник. Судя по одежде — он швейцар. На его бейдже жирным маркером написано имя «Ноа». Он поправляет костяшками пальцев очки и снимает с плеч мой рюкзак.       — О, нет, нет. — Я рефлекторно тянусь за своими вещами. — Он не тяжёлый.       — Это моя работа. — Ноа ловко закидывает мой рюкзак себе на плечо, берет сумку и ведёт меня в сторону широкой лестницы из дерева, которое явно занесено в Красную книгу. — Вы гостья. Наслаждайтесь положением.       Я уже начинаю сомневаться, что смогу здесь расслабиться хоть на минуту. Все вокруг такие загадочные, и от произнесенных ими фраз веет двусмысленностью. Это раздражает. И вызывает щекочущее чувство из страха, граничащего с предвкушением. Чтобы отвлечься, я считаю ступени. Десять — и мое дыхание выравнивается. Ещё две — и на форме Ноа я могу разглядеть вышитую эмблему отеля и подпись «Дом Романовых».       Романов. Романов. Романов.       Он повсюду. Воздух наполнен его присутствием. Стены пропитаны тем величием, которое от него исходит. Кажется, что даже мое сердце бьется в ритме его фамилии. Как такое возможно? В животе завязывается тревожный узел. Из груди вырывается шумное дыхание, когда в конце узкого коридора на меня смотрят уже знакомые глаза. Новый портрет во всю стену будто манит, гипнотизирует своими красками, и я, ведомая каким-то странным притяжением, не вижу ничего, кроме него.       Как вообще человек, живший много лет назад, может так волновать меня? Тем более когда дома меня ждет родной.       — Ваша комната, — голос Ноа вырывает меня из транса, за что я готова его благодарить, едва не падая к ногам.       Жестом он приглашает меня войти, и я следую внутрь, молясь лишь о том, чтобы в комнате не оказалось портретов Бориса Романова. К моему счастью, там лишь картины с пейзажами и городскими видами. Вероятно, Роткова.       — Могу я вам еще чем-то помочь? — вежливо спрашивает Ноа.       — Нет, спасибо.       — В таком случае, приятного вечера.       Учтиво поклонившись, он покидает комнату. Стоит двери захлопнуться, как свет коротко мигает и гаснет. Я подхожу к выключателю и начинаю хаотично нажимать на клавиши. С двадцатой попытки в комнате снова становится светло. Кажется, все это время я не дышала, и горло раздирает приступ кашля. Это все долгая дорога и усталость. Я знаю, какой становлюсь на фоне стресса, и отдых необходим мне прямо здесь и сейчас.       Решив, что все же сниму балл за неисправное освещение, которое стало последней каплей, иду в душ. Тело требует тепла и расслабления. К счастью, с горячей водой дела у них обстоят лучше, нежели с электрикой. Кажется, что с мыльной водой в слив ускользает вся накопленная злость и напряжение.       Закручиваю вентиль и протираю осевший на зеркале пар ладонью. Позади меня стоит тень. Нога рефлекторно делает шаг назад, но тело остается на месте. Не знаю, что сейчас громче: мое дыхание или пульс, который так интенсивно ощущается в ушах, что мои барабанные перепонки могут лопнуть?       А тень не исчезает. Мне нужно закричать, чтобы хоть кто-то знал, что здесь происходит, но язык распух во рту, и я не могу им даже пошевелить. Закрываю глаза и начинаю обратный отсчет от десяти. Как на сеансах доктора Синнера. Должна же быть хоть какая-то польза за те деньги, которые он от меня получил. На семь — мое дыхание замедляется. На четыре — сердце возвращается в нормальный ритм. На два — я облизываю пересохшие губы. Еще секунда — задерживаю дыхание и открываю глаза. Тень исчезла.       Изо рта вырывается жалкий всхлип облегчения, и душевая погружается во мрак. А в следующий миг за своим отражением я вижу его — Бориса Романова.       Сердце сжимается в болезненном спазме. Полупрозрачный синеватый силуэт возвышается надо мной, глядя с любопытством и… восхищением. На губах играет приветливая улыбка, только внутри от неё всё во мне умирает.       Я набираю в лёгкие воздух, чтобы позвать на помощь, но силуэт качает головой и прикладывает указательный палец к губам.       Свет снова гаснет.       А, когда включается, в отражении уже никого нет.       Что за черт?       Мой разум играет со мной. Призраков не существует. Это все стресс и много работы. Мне снова нужна терапия, иначе так можно сойти с ума. В таком состоянии я становлюсь впечатлительной. Обещаю, что найду время для отпуска и проведу его с дорогими мне людьми.       Вижу, как на лбу выступили капли пота, и на ощупь открываю кран, чтобы умыться. Цепенею от ужаса. На краю раковины лежит алая роза. Её лепестки слишком выделяются на фоне белой эмали. Словно кто-то пролил кровь, и она превратилась в цветок.       Сумасшествие.       Еле передвигая ногами, я возвращаюсь в комнату. Сажусь на постель и морщусь от боли. Ладонь крепко сжимает стебель розы, и шипы впиваются в кожу.       Разум мечется между «надо скорее лечь под одеяло» и «надо валить». Только трезво оценить, какой из двух вариантов лучше, я не могу. На комоде лежит коробка. А поверх нее — белый конверт.       Выпускаю цветок из рук и тянусь к коробке.       Платье.       Это розыгрыш? Или я окончательно повредилась рассудком?       Одна часть меня хочет покинуть это место, а другая — авантюрная и отчаянная — говорит, что нужно остаться. И так всю жизнь. Чаще побеждает рациональная, потому что я люблю контроль и порядок. Но что, если дать своей безрассудной стороне быть главной сегодня? Только сегодня.       Пальцы сжимают плотный лист бумаги, оставляя на нем кровавые отпечатки. Глаза пробегают по строчкам, написанным рубленным, но довольно аккуратным почерком:

«Главный зал. В полночь Ужин.

Только вы и я.

Ваш Б.Р.».

      Ужин? Борис Романов? Хах, это уже становится смешным.       В любом случае, я выбираю быть рациональной. А после такой записки желание убежать отсюда становится диким, почти звериным. Словно от этого может зависеть моя жизнь.       Но что, если?       Я моргаю и в следующий миг чувствую, как тела касается что-то теплое. Такими бывают руки умелого любовника. Смотрю в оконное стекло. Я одна, в платье посреди своего номера. Атласная ткань приятно холодит кожу. И снова чужое но уже знакомое прикосновение, затягивает шнуровку.       С каждым вдохом, корсет сильнее стискивает тело. Словно хочет выжать из меня воздух, волю, саму жизнь. Я должна сопротивляться, только чем больше я об этом думаю, тем покорнее и спокойнее становлюсь. Имя мужчины, которого я впустила в свою жизнь, стирается буква за буквой, заменяясь другим: Борис. Чувствую на затылке поцелуй. Нежный и неуловимый, как крылья мотылька.       Это жутко. И всё же за этим страхом проступает странное, почти запретное удовольствие.       Провожу пальцами по губам и вижу в отражении, что они становятся алыми. В тон розы, оставшейся лежать на белоснежных простынях. Или моей крови, которой все еще покрыта кожа рук.       Только сегодня.       Подчиняясь неведомому зову, выхожу в темный коридор. С каждым шагом по обе стороны от меня вспыхивают свечи. Я не стану оборачиваться. Ведь, кажется, сегодня ночь опрометчивых поступков. И опасных желаний.       Тишина оглушает. Разве возможно, чтобы в месте, где ещё недавно кипела жизнь, стало так одиноко? Куда все исчезли? Пустой холл пугает своей заброшенностью. Все вокруг будто выцвело, лишилось привычных красок и медленно погружалось в мрак. Стойка администратора покрылась тонким слоем пыли. Входные двери, которые ещё несколько часов назад, пускали и выпускали гостей, предупреждают, что выхода нет.       Я оборачиваюсь в поиске глаз, которые знают ответы на все мои вопросы, но картина пуста. Только слабое очертание силуэта намекает, что на ней должен был быть человек. Борис Романов играет со мной. Путает сознание, сводит с ума своей загадкой, будто знает, насколько азартной я бываю. Тело цепенеет. Кажется, что отель способен поглотить меня без остатка, но почему меня это не тревожит? Я обнимаю себя за плечи, в надежде хоть что-то почувствовать.       Стрелка напольных часов достигает полуночи — и от удара дрожат стекла. С губ слетает слабый выдох, а сердце бьется чаще. Отчаянно хочется повернуть назад, закрыться в номере, забиться в угол и просто переждать. Рассвет должен развеять тьму, которой наполняется это место. Но вместо этого меня упрямо несет вперёд. В самую неизвестность.       В главном зале горят сотни свечей. Меня здесь ждут. Точно посередине стоит столик на двоих. Я замираю в ожидании. Чего? Наверное того, что сейчас включится свет, раздадутся аплодисменты и улюлюкания, и я окажусь жертвой розыгрыша. Администратор Вики подаст мне бокал шампанского, а Ноа поправит очки и подарит набор шоколадных тыкв со словами: «сладость или гадость?».       Но вместо всего этого я чувствую на шее чье-то дыхание. Кожа покрывается мурашками, а тело оживает, наполняясь томительным предвкушением.       — Смелее. — Слово касается щеки, замирая на губах.       Я его чувствую. Не вижу, но ощущаю каждым участком кожи. Его наглость подстегивает остаться на месте и посмотреть, что он сделает, но разве я уже принадлежу себе? Так странно находиться в чьей-то власти. Это будоражит, волнует сознание и заставляет кончики пальцев подрагивать. Не в страхе.       Это абсолютное подчинение.       Я хочу отпустить контроль и позволить кому-то совершенно неизвестному завладеть мной. Та часть меня, что ещё пытается спастись, напомнить, что мое место рядом с другим, сгорает, становясь пеплом.              Кто бы ты ни был, Борис Романов, этой ночью я твоя.       Дышать становится тяжелее словно я оказалась под толщей воды и вот-вот пойду ко дну. Мне нужно, чтобы кто-то удержал меня в этом мире.       А может быть я уже не здесь?       Периферийным зрением вижу, как рядом со мной подрагивает воздух. Сначала появляется тень, густая и насыщенная самой тьмой. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Я закрываю глаза и чувствую вибрации телом. До слуха доносятся звуки искр, но я сжимаю кулаки и упрямо отказываюсь смотреть.       Чья-то теплая ладонь берет мою руку, я нехотя открываю глаза. Борис выглядит точь в точь, как на портрете. Каком из? Лишь неестественная бледность выдает в нем того, кто уже давно оставил этот мир. Наши взгляды встречаются, и он невесомо касается губами каждой костяшки. Холодный разряд проносится через предплечье по позвоночнику и растворяется в крови.       — Я рад вам, Лэйн.       Его голос глубокий и томный. Мне хочется, чтобы Борис спел для меня. Улыбнувшись так, будто прочитал мои мысли, он подставляет мне локоть. Поколебавшись лишь секунду, беру его под руку, и мы идем к столику.       — Прошу, присаживайтесь.       В следующий миг ближний к нам стул отодвигается, словно кто-то невидимый переместил его. Не успеваю я опуститься на место, как Борис возникает напротив. И вместе с тем на скатерти появляются два бокала. Темное густое вино, отливает синим — или это просто игра света? А от терпкого аромата душа наполняется чувством утраты. Горькой, безвозвратной. Кажется, сделай я глоток — и сама стану блуждающим в этих стенах призраком.       — Я не слишком вас напугал?       Вопрос повисает в воздухе. Я не знаю, что на него ответить. Мне страшно до смерти, но будто умереть сегодня — это то, чего я хочу. Осталась только иррациональная часть меня, и все, что будет дальше — не мой выбор, а желания Бориса Романова.       Он внимательно следит за моими реакциями, и это нервирует. Не люблю, когда меня пытаются анализировать. Я слишком привыкла раскладывать остальных на символы, складывать из них новые смыслы, но Борис не поддается быстрой расшифровке.       — Мне кажется, или напугать меня — это часть замысла?       — Интересный вывод.       Кончиками пальцев Борис касается ножки бокала. Залюбовавшись его изящными движениями, я невольно повторяю за ним.       — Правда? Вы создаете впечатление человека, которого сложно удивить.       — Человека ли?       — Опровергните это.       Я откидываюсь на спинку стула и чувствую, как тело постепенно расслабляется.       — Что, если во мне мало что осталось от человека?       — А если бы было немного больше, чем вы думаете, чтобы это изменило?       — Я был бы счастлив.       — Значит, счастье — это быть человеком?       — Быть живым.       — Вы хотите почувствовать себя живым сегодня? Рядом со мной?       — Уже чувствую.       Борис наклоняет голову, и в его глазах отражается пламя свечей. На миг мне кажется, что оно приобретает холодный оттенок. А я чувствую, что падаю со скоростью света куда-то в пропасть.       — Давайте выпьем? — его голос звучит мягко, но в то же время в нём ощущается властность.       Она будоражит, убивая остатки страха. Мне уже интересно, чем закончится наша игра. Я готова продолжать её, даже если ставка — моя жизнь.       Я поднимаю бокал, наблюдая за тем, как вино омывает хрустальные стенки. Мне не терпится попробовать, ощутить послевкусие, которым оно осядет на языке.       — За нашу встречу? — предлагаю я.       — И за благословенную ночь, что мы делим на двоих.       Звон хрусталя разносится по залу искаженным эхом, словно несколько голосов наперебой передразнивают его. Пламя свечей нервно вздрагивает в такт этому звуку.       Я подношу бокал к губам и, замерев на миг, делаю глоток. Вино обволакивает язык тягучей нежностью, оставляет в послевкусии пряный жар. В горле расцветает тепло — сначала осторожное, а затем уверенное, будто сам Борис Романов сжимает его своей ладонью.       Не знаю, что он видит в этот момент в моих глазах, но его взгляд становится алчным. Мы становимся смелее в наших реакциях: его губы приоткрываются, я подаюсь чуть вперёд, ощущая как по спине расползается приятная дрожь, от которой сводит лопатки.       — Потанцуйте со мной, Лэйн.       Это не приглашение — тихое, уверенное требование. Я медленно поднимаюсь и оказываюсь в его объятиях. Словно так было всегда. Так странно знать кого-то, кого прежде не встречала. Но все внутри кричит, что его тело рядом со мной — самое правильное.       Борис притягивает меня ближе и шепчет:       — Не думай. Просто будь.       И я сдаюсь.       — Танго! — Борис щелкает пальцами, и зал наполняется звуками оркестра.       — Я не уверена, что знаю, что делать, — мои слова противоречат движениям. Хватаю его за предплечье и надеюсь, что он почувствует тот спектр эмоций, что кипят во мне.       — Знаешь.       Его уверенность передается мне, и вот мы уже скользким по мраморному полу. Свечи мерцают вокруг нас, и я чувствую, что ночь принадлежит ему. Или мне? Мы ещё не решили.       Он берёт мою руку не спрашивая, а утверждая, и сжимает ее до приятной боли. Его пальцы — словно кандалы, но я не рвусь. Мне нравится быть его пленницей.       Борис ведёт не мягко, не осторожно, а дерзко, с той скрытой жестокостью, которую я почувствовала в нем почти сразу. Он не дает мне времени думать, только чувствовать страсть, что скрывается за слоями красок его портретов. Каждый его шаг не оставляет мне шансов на побег. И я отвечаю ему покорностью, от которой у меня все внутри замирает.       Он прижимает меня ближе, чем необходимо, тесно до неприличия. Его дыхание у шеи обжигает кожу. Борис толкает меня в разворот, и каблук скользит по мрамору, почти теряя опору, но его руки тут же подхватывают меня. Он не даст упасть. И никогда не отпустит. Это знание такое отчетливое, как вдох и выдох.       Его рука на моей спине опускается ниже намеренно медленно. И в этом вызов, на который я откликаюсь телом: выгибаюсь, сопротивляюсь, но только чтобы он держал ещё крепче.       Каждым рывком он проверяет, выдержу ли я его страсть. Каждый его шаг будто требует признания: ты будешь идти туда, куда поведу. И я иду. Потому что эта грубость честная. В ней нет сомнений, нет нерешительности. Она пугает и пьянит похлеще вина.       — Скажи мне да, Лэйн.       Я чувствую его дыхание повсюду на коже. Я знаю, о чем он просит. Он хочет меня всю. Не только тело, нет. Борис Романов предлагает мне отвергнуть ту рациональную часть меня, растворить ее в хаосе наших движений.       Музыка рвётся к кульминации, и он резко останавливает меня так, что я почти падаю в его руки. Его взгляд на расстоянии вдоха. Борис склоняется, губы будто вот-вот коснутся моих… и он замирает.       Боже. Это худший поцелуй на свете. Жестокий. Нестерпимо сладкий. И почти греховный.       Я держусь, но внутри всё горит.       — Скажи да.       Он выиграл. И в этот миг все становится ясным: мы части одного замысла. Потому что танго — это не только подчинение. Это взаимное разрушение под музыку.

***

      Мягкий, теплый свет скользит по мраморному полу холла, отражаясь в лакированных перилах. Администратор Вики, совсем не изменившаяся с того дня, как я переступила порог этого отеля, медленно стучит по клавиатуре, а гости лениво потягивают напитки. Где-то наверху слышен детский смех. Все вокруг пропитано атмосферой тихой радости и покоя.       Это то, к чему я, кажется, всегда стремилась — умиротворение. Мне удалось обрести его среди вечного снега и холода. В городе с несколькими улицами, одним фонтаном и блинной, где подают самый лучший чай с брусничным вареньем.       Так, наверное, и ощущается счастье?       Звон дверного колокольчика оповещает об ещё одном человеке, который так же как и я когда-то что-то ищет, и дорога привела его сюда. Окидываю взглядом холл и его — того, кто когда-то держал меня за руку, приводя в чувство, когда мир рушился. Его походка всё та же: упрямая, торопливая, будто он пытается догнать время, которое украли у нас обоих. Лишь в темных волосах появилась седина, а на лбу прибавилось морщин.       Дмитрий.       Не могу оторвать от него взгляда.       Как же я могла?       Он смотрит вокруг настороженно, сканирует обстановку. Как и тогда. Только, кажется, стал ещё более подозрительным.       Где-то в области сердца сейчас должно стать больно, но я не чувствую.       Больше нет.       Я хочу закричать, вжаться в ткань холста, разорвать этот хрупкий барьер между нашими мирами. Хочу предупредить: беги. Но из моего горла вырывается лишь немой вздох — тонкая трещина на слое лака. Он не слышит. Не может.       Дмитрий делает шаг ближе. И ещё. Он почти напротив меня. Страх и надежда сталкиваются внутри, оставляя горький привкус.       — Пожалуйста… — шепчу я краске, будто она может меня отпустить. Ногтями царапаю холст в отчаянной попытке пробиться, докричаться, спасти. — Уходи, пока не поздно. Не дай этому месту украсть тебя так же, как оно украло меня.       Он поднимает голову. Его взгляд встречает мой. В нем вспыхивает узнавание и боль.       Борис Романов сдержал обещание и теперь сжимает меня крепко в своих объятиях, и мы вместе смотрим в растерянные глаза человека, который не верит той чудовищной реальности, что прямо перед ним.       Искусство — жестокий любовник: оно дарит вечность, но вырывает сердце у живых. Оно забирает слишком много, взамен на возможность остаться в этом мире навсегда.       В его красках я вечна… а в твоём мире меня больше нет.