До и после

1998 год. Они стояли под навесом старой автобусной остановки, дождь лил так, будто хотел смыть с улиц всё, что напоминало о лете. Асфальт блестел, капли стучали по ржавому железу крыши. Цзян Чэн стоял, прижав к груди рюкзак– самый обычный, школьный с замком который плохо застёгивался. Вэй Усянь стоял рядом, с мокрыми волосами, с ухмылкой, которая держалась только на упрямстве. Он сжал в руках старую карту, уже расползающуюся от воды, и время от времени поднимал глаза на дорогу, словно ожидал, что вот-вот приедет автобус, который увезёт их в новую жизнь. — Может, зря мы так, — пробормотал Цзян Чэн, глядя под ноги. — Мама… она же… — Мама, — передразнил Вэй Усянь с лёгкой усмешкой. — Если бы я остался, моя бы меня убила. — Это не смешно. — Знаю. — Он посмотрел на него, и улыбка на секунду исчезла. — Но мы же договорились, да? Вместе значит вместе. Цзян Чэн промолчал. У него ком стоял в горле. Он вспоминал, как сегодня, утром, тихо вышел из дома, пока отец ещё спал. Как оставил записку. Как достал из шкатулки мамино колье, не потому что хотел принарядиться, а потому что знал золото можно продать. Он даже не понял, как позволил Вэй Усяню втянуть себя в эту безумную идею сбежать. Уйти от всего, что было знакомо. — Слушай, — тихо сказал Вэй Усянь, шагнув ближе. — Мы найдём, где переночевать. Я слышал, на окраине есть домик заброшенный, никто там не живёт. — Заброшенный дом, да? — Цзян Чэн скептически прищурился. — Ты думаешь, это романтика, а будет холод и тараканы. — Ну, тараканы тоже компания. — Вэй Усянь засмеялся, но тут же покосился на него. — Эй. Всё будет хорошо. Дождь усилился. Вода стекала по щекам будто слёзы и Цзян Чэн не мог понять, плачет он или просто промок. — Мы ведь правда теперь никому не нужны, — выдохнул он, не глядя на Вэй Усяня. — Не говори глупости. Мне ты нужен. — Тот сказал это просто, без пафоса, без тени сомнения. — А остальное неважно. Он снял куртку и накинул её на плечи Цзян Чэну. Цзян Чэн посмотрел на него, на эти тёмные глаза, в которых не было страха. Ему вдруг захотелось верить, что всё действительно будет хорошо. Что где-то есть место, где не надо ни перед кем оправдываться, не надо быть "правильным" сыном, не надо слушать крики и сравнения. — Мы ведь не сможем долго так, — тихо сказал он. — У нас нет ни денег, ни еды. — Есть немного. — Вэй Усянь показал сложенные купюры. — Хватит на пару дней. А потом я найду, где подзаработать. Может в казино , может в автомастерской, в кафе, не знаю. — Казино? — Цзян Чэн хмыкнул, не ответив. Он повернулся, глядя на пустую дорогу, где редкие машины проносились, оставляя за собой всплески воды. — Знаешь, — сказал он спустя паузу, — если бы мне кто-то сказал, что я когда-нибудь вот так уйду… Я бы не поверил. — А если бы тебе сказали, что я уйду с тобой? — спросил Вэй Усянь. — Тогда бы я… — Цзян Чэн замялся. — Тогда бы я всё равно не поверил. Когда автобус наконец появился из-за поворота, старый и громыхающий, оба почувствовали назад дороги нет. Вэй Усянь первым шагнул к нему, достал деньги, оплатил проезд и обернулся. — Ну что пойдём А-Чэн? Цзян Чэн вдохнул глубоко, будто собираясь нырнуть. Сделал шаг вперёд. И автобус увёз их прочь от домов, от семьи, от всего, что им было знакомо. Они нашли тот самый "заброшенный дом" к ночи. Это и правда было нечто: обвалившийся забор, покосившиеся двери, пыль и мусор внутри. Но крыша не текла, а это уже считалось удачей. Вэй Усянь вытащил из рюкзака старое одеяло, которым они укрылись вдвоём. Снаружи дождь не утихал, но теперь казалось, что он где-то далеко, за стеной их маленького, странного мира. — Спи, — сказал Вэй Усянь, глядя на него в полумраке. — Утром что-нибудь придумаем. — Угу, — пробормотал Цзян Чэн. Он уже засыпал, когда услышал тихий голос: — Я тебе обещаю, А-Чэн, что мы выкарабкаемся. Что у нас будет дом, семья и ты будешь счастлив. 2012 год. В клубе стоял мягкий гул – тихие разговоры, звон бокалов, приглушённый звук из колонок. Воздух был пропитан запахом табака и лёгкого алкоголя. На зелёных столах катились шары, а взгляды альф скользили не по игре, а по нему. Цзян Чэн сидел на высоком барном стуле у края стола, нога на ногу, бокал вина в пальцах, лёгкая улыбка на губах. Весь свет казался сосредоточен именно на нём даже если это было просто отражение от лампы. Он не делал ничего особенного, просто сидел, наблюдал, медленно глотал вино, а всё вокруг будто притихало. Несколько альф с соседних столов смотрели в его сторону, но стоило кому-то поймать взгляд Вэй Усяня отводили глаза. Вэй Усянь стоял напротив, в чёрной рубашке закатав рукава, и готовился к удару. Его движения были уверенными, каждый шар попадал точно туда, куда нужно. — Красный в левый, — бросил он кому-то из зрителей и ударил. Шар покатился и мягко исчез в лузе. — Ну, — Цзян Чэн тихо усмехнулся, — и когда ты успел стать таким пафосным? — Это не пафос, — не глядя, отозвался Вэй Усянь. — Это опыт. — Опыт хвастаться перед людьми? — Опыт выигрывать у них деньги, — Вэй Усянь подмигнул, выпрямился, подошёл к нему и, чуть наклонившись, шепнул: — Чтобы потом тратить всё на тебя. Цзян Чэн фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Ты же понимаешь, что я не просил тебя обеспечивать меня? — Знаю. — Вэй Усянь вытащил кий из рук ассистента и добавил, с мягкой улыбкой: — Но мне нравится когда у тебя есть всё, что ты хочешь. Он снова вернулся к столу, и толпа вокруг чуть оживилась. Вэй Усянь был прирождённым игроком, внимательным, дерзким, с каким-то безумным чутьём. Когда он прицеливался, зал будто замирал. Цзян Чэн наблюдал за ним, за каждой деталью, каждым движением. Свет бил на его руки, на изгиб шеи, на укус который Цзян Чэн ему поставил ночью, на тень, что ложилась на губы. Он знал это лицо до каждой морщинки и всё равно каждый раз будто открывал заново. Шар ударился о другой, и в тишине раздался чёткий звук, победный. Вэй Усянь выпрямился, усмехнулся и, не обращая внимания на аплодисменты и свист с соседних столов, подошёл к нему. — Готов? — К чему? — спросил Цзян Чэн, делая вид, что не понимает. — К тому, чтобы я наконец вытащил тебя отсюда. Они шли по ночному городу. Воздух был влажный, пах осенью, асфальт всё ещё блестел после дождя. Где-то вдалеке гудел трамвай, кто-то выгуливал собаку, окна верхних этажей сияли тёплым светом. Цзян Чэн шёл рядом, его пальцы переплетались с пальцами Вэй Усяня. — Помнишь, как мы когда-то бродили по таким улицам? — сказал Вэй Усянь, тихо, будто боясь нарушить покой. — Только тогда у нас не было денег даже на бутылку воды. — И крыша над головой была дырявая, — усмехнулся Цзян Чэн. — Зато теперь у нас дом с прекрасной крышей. — И с котом. Вэй Усянь тихо рассмеялся, наклонился ближе и поцеловал его в висок. Они шли дальше. Свет витрин и уличных фонарей ложился мягкими бликами на мокрый асфальт. Когда они свернули во двор старого квартала, Цзян Чэн вдруг остановился. — Смотри, — сказал он. — Фонтан. Это был старый, потрескавшийся каменный круг посреди заросшего двора. Воды в нём не было уже, наверное лет десять. Луна отражалась в пустой чаше, где когда-то били струи. — Знаешь, — протянул Вэй Усянь, подходя ближе. — Он выглядит… — Печально? — Нет, — усмехнулся тот. — Прямо как наш первый дом. Цзян Чэн прыснул от смеха, прикрыв рот рукой. — Хам. — Реалист. — Вэй Усянь шагнул к нему, обнял за талию, прижал ближе. Цзян Чэн поднял взгляд. Его глаза тёмные, блестящие, счастливые и прекрасные встретились с глазами Вэй Усяня. — Если бы тогда кто-то сказал, что вот так всё обернётся, — тихо сказал он, — я бы не поверил. — А если бы тебе сказали, что мы будем целоваться возле заброшенного фонтана, который похож на наш первый дом? — Тогда бы я сказал, что ты всё ещё идиот. — А ты всё ещё мой, — Вэй Усянь улыбнулся и наклонился. Поцелуй был тихим, медленным, почти неуверенным как будто время остановилось, и кроме них не существовало ничего. Никаких чужих взглядов, никаких слухов, никаких слов о том, что "их брак показной". Когда они шли обратно к машине, город казался мягче. Свет фар отражался в лужах, дождь начинал снова. Вэй Усянь завёл двигатель, посмотрел на него и, не удержавшись, сказал: — Я всё думаю… Может, тот дом всё ещё стоит. — Какой? — Тот, где мы начали жизнь. — Стоит наверное, — ответил Цзян Чэн, глядя в окно. — Только теперь без нас. 1998 год. Свет просачивался через выбитое окно. Пыль плясала в лучах, медленно, будто время в этом доме текло иначе. Цзян Чэн проснулся первым. Он лежал на старом матрасе, который они нашли ночью в углу, под обрывками старых обоев. Вокруг было сыро, пахло плесенью и сырой землёй. Сквозь стены тянуло холодом. Он пошевелился, потянулся и почувствовал, как что-то тёплое коснулось его руки. Вэй Усянь спал рядом, уткнувшись лбом в плечо, с растрёпанными волосами и измазанным рукавом рубашки. Цзян Чэн долго смотрел на него. Ему вдруг пришло в голову: «Вот и всё. Назад дороги нет». Они действительно ушли. Не просто поругались и сбежали "на ночь", как делали раньше. Не ждут, что их найдут, что всё закончится к вечеру. Нет. На этот раз по-настоящему. Он тихо поднялся, стараясь не разбудить Вэй Усяня, подошёл к окну. Снаружи всё было серым. Деревья блестели после ночного дождя, где-то каркала ворона. Дорога вела в никуда, просто полоса грязи между полей и редких домов. Он вспомнил маму, её глаза, когда она кричала. Отец – холодный, отстранённый будто его сын просто тень, раздражающая своим существованием. Их слова, что "Единственное, что может сделать Цзян Чэн это выскочить за полезного для их семьи альфу" Он сжал пальцы. Нет, он не вернётся. Даже если придётся есть траву с водой. — Ты уже проснулся? — послышался сонный голос за спиной. Цзян Чэн обернулся. Вэй Усянь зевнул, поднялся, натянул куртку. — Как спал? — спросил он, потирая глаза. — Никак. Тут холодно. — Ну, — он посмотрел на потолок с дырами, — я же обещал тебе звёзды над головой. Цзян Чэн не удержался, усмехнулся. — Если мы не умрём от простуды, я тебя убью. — Отличный настрой для нового дня. — Вэй Усянь поднялся, потянулся и кости хрустнули. — Пошли искать, где можно что-то купить. — На что? — Цзян Чэн скрестил руки. — У меня есть немного. Я же говорил. — Немного это сколько? — Двести юаней. — Этого хватит на пару дней! — Вот поэтому я и сказал "немного", — с невозмутимым лицом ответил Вэй Усянь и направился к двери. Утро было прохладное, пахло мокрой землёй. Они шли вдоль дороги, держа рюкзаки, в которых почти ничего не было. Проезжающие машины поднимали брызги. Иногда кто-то смотрел в их сторону, странная пара подростков в мокрой одежде, без направления. Но никто не останавливался. — У нас есть два варианта, — сказал Вэй Усянь. — Найти хоть какую-то работу или... — Или? — Или я сыграю. — Сыграешь? В карты? — В бильярд. Цзян Чэн поднял бровь. — Ты даже не умеешь. — Зато у меня хорошее чутьё. Он говорил уверенно, с тем же дерзким блеском в глазах, который всегда раздражал и спасал одновременно. Цзян Чэн закатил глаза. —Как бильярд связан с чутьём? Они нашли маленький бар на окраине, полутёмное место с облупившейся вывеской и запахом жареного масла. Вэй Усянь зашёл первым, Цзян Чэн за ним. Несколько мужчин у стойки обернулись, глянули и отвернулись. В углу стоял бильярдный стол, старый, с выцветшим сукном. — Вот, — тихо сказал Вэй Усянь. — Начнём отсюда. Хозяин бара, мужчина лет пятидесяти с седыми висками, лениво вытирал стаканы. — Играете? — спросил он, глядя на них. — Немного, — ответил Вэй Усянь. — Можно попробовать? — Плати за партию пятьдесят. — А если я выиграю? — Тогда твоя партия бесплатна. Цзян Чэн тихо выдохнул, но ничего не сказал. Первая партия длилась недолго. Вэй Усянь промахивался, шары катились не туда, куда нужно, руки дрожали. Цзян Чэн уже хотел сказать, что это безумие, когда вдруг удар. И ещё один. И ещё. С каждым разом точнее, увереннее. Он будто почувствовал ритм игры, звук, угол, дыхание. И когда белый шар скользнул по борту и точно ударил по последнему, бар притих. Хозяин медленно выдохнул: — Не плохо, парень. — Я быстро учусь, — с улыбкой ответил Вэй Усянь. — Сыграем ещё? Когда они вышли, солнце уже стояло высоко. У Вэй Усяня в кармане звенели монеты. — На завтрак хватит, — сказал он. — И ещё немного останется. Теперь у нас четыреста. Цзян Чэн шёл рядом, глядя в землю. — Ты же понимаешь, что так мы не проживём долго? — Понимаю. Но пока мы вместе, всё остальное решим. Он говорил это спокойно, без сомнений. К вечеру они вернулись в дом. Дождь снова собирался. Солнце садилось, окрашивая стены в золотое. Цзян Чэн сидел на полу и что-то чертил в старом блокноте, план как починить крышу. Вэй Усянь принес несколько досок, которые нашёл рядом с сараем. Они возились допоздна, ругались, смеялись, колотили молотком по гвоздям. Когда наконец рухнули на старый матрас, за окном уже хлестал дождь. — Слушай, — пробормотал Цзян Чэн, закрывая глаза, — если ты когда-нибудь снова предложишь такую авантюру… — Ты снова согласишься? — усмехнулся Вэй Усянь. — Я снова пойду с тобой. 1999 год. Запах краски, сырости и старого металла вот чем встречала их новая квартира. Они стояли в дверях. Цзян Чэн держал в руках ключи, а Вэй Усянь потрёпанную сумку, в которой лежали все их вещи. Комната была маленькая, с облупившимися обоями, трещинами на потолке и окошком, которое заклинило. На кухне газовая плита с двумя конфорками и раковина, из которой капала вода. В углу старый, шатающийся стол. Цзян Чэн долго стоял, глядя в пол. — Это и есть та квартира, да? — наконец сказал он, тихо. — Да, — кивнул Вэй Усянь. — Нашёл через знакомого в баре. Дёшево. — Я заметил. В его голосе не было злости только усталость. Вэй Усянь работал где придётся: разгружал ящики на складе, ремонтировал обувь, пару раз выносил мусор за кафе, пробовался в автосервисе. Цзян Чэн торговал на рынке одеждой и рисовал портреты в парке. Жили они у знакомого с которым познакомились в кафе. Деньги складывали в одну коробку. Не тратили ни копейки лишней. И вот результат. Своя крыша. Своя пусть и кривая дверь. И стены, где можно просто быть. — Эй, — Вэй Усянь тихо тронул его за плечо. — Я знаю, что это не дворец. Но зато не протекает крыша. — Зато бегают тараканы. — У них хотя бы будет компания. Цзян Чэн выдохнул, и уголки губ дрогнули почти улыбка. Почти. Вэй Усянь сел прямо на пол, устало потянулся, потом поднял глаза: — Слушай… прости. Цзян Чэн нахмурился. — За что? — За всё. — Он сжал колени, заговорил тихо, будто боялся, что слова не выдержат. — За то, что втянул тебя в это. За то, что ты живёшь вот так, вместо того, чтобы быть дома, учиться, нормально есть. За то, что я обещал, что всё будет легко, а оказалось вот. Цзян Чэн не ответил. Он сел рядом. Долго молчал. И только потом сказал, глядя в стену: — Знаешь, я ведь сам выбрал это. Никто не заставлял. — Но я должен был сделать всё лучше, — упрямо сказал Вэй Усянь. — Я… думал, что справлюсь. Что смогу. Что у нас сразу всё пойдёт вверх. — Это жизнь, Вэй Усянь, — Цзян Чэн опустил голову. — Я просто… не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалел, — выдохнул Вэй Усянь. — Ни о доме, ни обо мне. — Замолчи! — Что? — Замолчи, — повторил Цзян Чэн и резко повернулся к нему. — Я с тобой! Понимаешь? Я не жалею и не начну! Вэй Усянь смотрел на него долго, с той самой мягкостью, которая появлялась у него редко, когда он переставал быть дерзким, веселым, уверенным во всём. Когда становился просто собой. — Всё будет хорошо, — сказал он наконец. — Я обещаю. — Угу. — Нет, правда. Не сразу, не завтра. Но будет. Я клянусь, я сделаю так, чтобы тебе больше никогда не пришлось жить в таких стенах. — Мне не нужны стены, — тихо ответил Цзян Чэн. — Мне нужно, чтобы ты был. И тогда что-то сломалось. Они оба вдруг засмеялись и почти одновременно заплакали. Тихо, глупо, без причины. От усталости, от страха. Они сидели на холодной кухне, среди пятен на стенах и скрипящих половиц, плакали вместе. — Знаешь, — выдохнул Вэй Усянь, — если бы кто-то сказал, что я когда-нибудь буду счастлив вот так… — В квартире с тараканами? — усмехнулся Цзян Чэн, вытирая глаза. — Да. С тобой. Он наклонился, коснулся его лба. — Я тебе клянусь, А-Чэн, — прошептал, — у нас всё будет. И тепло, и свет, и дом. И ты перестанешь плакать из-за этой чёртовой жизни. Я всё исправлю. 2010 год. Ресторан был полупустой, за окнами лениво шёл дождь. На улице отражались огни витрин, а внутри горели мягкие лампы, стекло звенело и звучала негромкая музыка. Цзян Чэн сидел у окна, бокал красного вина в руке, подбородок опирался на ладонь. Он выглядел так, будто не пил, а просто смотрел, как бокал блестит в свете. Вэй Усянь напротив не мог отвести взгляда. Он пытался выглядеть непринуждённо, лениво переворачивал в руках бокал, то и дело откидывался на спинку стула, шутил официанту. Но стоило Цзян Чэну посмотреть на него улыбка сама собой становилась мягче. — Что ты на меня так смотришь? — спросил Цзян Чэн, не отрывая взгляда от окна. — А что, нельзя смотреть на своего мужа? — Можно. Но ты смотришь как-то… подозрительно. — Это я так любуюсь. — Любоваться это когда изредка. А ты уже десять минут пялишься. Вэй Усянь рассмеялся. — Прости, я просто не могу поверить, что это всё на самом деле. Мы сидим в ресторане, пьём дорогое вино, обсуждаем отпуск. А я помню, как мы ели лапшу из пластиковых стаканов в той квартире, где тараканы маршировали рядами. Цзян Чэн скривился, но глаза блеснули. — Не напоминай. Я тогда чуть не спалил кухню. — И чуть не убил таракана тапком, но промахнулся и попал по мне. — Ты сам виноват. Лез не туда. — Я вообще-то спасал тебя. — Конечно, — Цзян Чэн усмехнулся. — От таракана. Герой мой. Вэй Усянь протянул руку через стол, накрыл его ладонь своей. Цзян Чэн посмотрел на него, на эти пальцы, знакомые до последнего изгиба. И повернув руку, переплёл пальцы с его. — Так куда едем? — спросил Вэй Усянь, чуть тише. — Я думал море. — Какое море? — Любое. Главное, чтобы песок, солнце и чтобы ты лежал, ничего не делал. — Я не умею ничего не делать. — Тогда я научу. Цзян Чэн хмыкнул. — Тебе самому бы научиться отдыхать. — Я умею, когда рядом ты. Он сказал это просто, без подкола. Цзян Чэн опустил глаза, притворился, что рассматривает бокал. — Мы давно не ездили никуда, — сказал он. — Последние три года только работа, заказы, ты с делами… — Исправим, — ответил Вэй Усянь. — Хочешь на море? Поедем. Хочешь в горы? Поедем. Хочешь остаться дома я даже телефон выключу. — Ты не сможешь, — усмехнулся Цзян Чэн. — Смогу. — Тебя хватит на день. Потом начнёшь крутиться. — Тогда забери у меня ключи. — И телефон? — И телефон. Только если ты обещаешь по утрам варить кофе. Цзян Чэн поднял бровь. — Ты мне сейчас условия ставишь? — Я называю это план отпуска. Оба засмеялись. Официант принёс десерт, поставил тарелку с чизкейком между ними. — На двоих, — заметил он, кивая. — Красивые у вас отношения, господа. Вэй Усянь ухмыльнулся. — Спасибо. Мы стараемся. — Не хами, — пробормотал Цзян Чэн, но губы дрогнули. Вэй Усянь взял ложку, зачерпнул кусочек чизкейка и протянул ему. — Моё солнышко. — Я сам могу. — Я знаю, но мне нравится кормить тебя. — Ты ведёшь себя, как идиот. — Зато твой идиот. Цзян Чэн вздохнул, но всё-таки открыл рот. — Вот, — сказал Вэй Усянь, довольно. — А теперь я счастлив. — Ты слишком прост в обслуживании. — А ты слишком красив. — Вэй Усянь, — сказал Цзян Чэн, хмурясь, но глаза блестели. — Перестань приставать. — Почему? — Мы в ресторане. — А я просто хочу поцеловать своего мужа. Это запрещено правилами заведения? Цзян Чэн отвернулся к окну. — У тебя один сценарий на все случаи жизни. — И он работает, ведь я тебя люблю — ухмыльнулся тот. Он наклонился чуть ближе, тихо, почти не касаясь губами, коснулся его щеки. Цзян Чэн не отстранился. Только сжал его пальцы под столом. — На море, — тихо сказал он. — Поехали всё-таки на море. — Правда? — Угу. В тёплое место. Где никого нет. Где можно просто… побыть. Цзян Чэн посмотрел на Вэй Усяня и улыбнулся. Когда они вышли из ресторана дождь уже закончился. Город сиял в огнях, воздух был влажным и свежим. Они шли по улице, держась за руки, не торопясь. 2000 год. На улице шёл снег. Не тот красивый, пушистый, как в фильмах, а серый, тяжёлый, липкий. Он падал на стекло, таял, превращался в грязные потёки. Цзян Чэн вернулся с работы поздно. В кафе было холодно, пальцы сводило от воды, посуда звенела, клиенты шумели. Он пах кофе и маслом. На кухне тускло горела лампочка, под потолком лениво полз таракан. Вэй Усянь сидел за столом, локти на столешнице, руки сжаты в кулаки. Перед ним пустой лист бумаги, пара старых квитанций и пепельница, полная окурков. Он даже не поднял голову, когда дверь хлопнула. Цзян Чэн остановился в дверях, снял пальто, обтрусил снег. Молчал. Смотрел на него. — Опять? — тихо спросил он. — Да. Ответ короткий, глухой. — Сколько? — Много. Цзян Чэн подошёл ближе. — Насколько много? — Настолько, что я не знаю, как вылезти. Он провёл рукой по лицу, волосы спутались, тень под глазами лёгла тяжело. — Я думал… я выиграю. Всё шло хорошо. Потом пара неудачных партий, и вот. Он выдохнул, посмотрел на него снизу вверх будто ожидал, что Цзян Чэн сейчас крикнет. Но тот только стоял молча, глядя на него долго, спокойно. Потом вышел в коридор, а после послышался хлопок двери. Через час он вернулся. В руках коричневый конверт. Он положил его на стол. — Что это? — хрипло спросил Вэй Усянь. — Деньги. Тот поднял голову. — Откуда? Цзян Чэн не ответил сразу. Потом сказал: — Я продал всё, что у меня было. — Что значит всё? Цзян Чэн опустил глаза. — Украшения. Которые тогда взял с дома. Молчание повисло между ними. Только гул батареи и шум ветра за окном. — Зачем… — начал Вэй Усянь, но осёкся. Он встал, шагнул ближе. — Зачем ты это сделал? Цзян Чэн посмотрел прямо. — Потому что я не позволю, чтобы нас снова выгнали. Чтобы ты опять бегал, прятался, просил. Я не хочу. Я устал от этого. Нам нужны были деньги. Теперь они есть. — Это же… — Вэй Усянь выдохнул. — Это же всё, что у тебя осталось от семьи. — Семья это ты, — спокойно сказал он. — Остальное просто металл. Слова прозвучали просто, но в груди у Вэй Усяня будто что-то сжалось. Он протянул руку, схватил его за запястье. — Ты не должен был. — А ты не должен был играть. — Я знаю. Я идиот. Цзян Чэн усмехнулся, без злости. — Знаю. Он опустился на стул рядом. Они молчали. Только где-то под раковиной тихо шуршал таракан. — Я отдам, — наконец сказал Вэй Усянь. — Всё отдам. Найду способ. Я тебе клянусь. Я куплю всё это обратно. Всё, до последнего кольца. Цзян Чэн посмотрел на него и тихо произнёс: — Я знаю. Потом добавил, чуть дрогнув: — Но сейчас просто… не надо. Он сжал его руку. Пальцы холодные, дрожащие. И вдруг Вэй Усянь, не выдержав, опустил голову ему на плечо. — Прости. — Я не злюсь. — Всё равно прости. Я больше никогда не поставлю нас в такое положение. Цзян Чэн выдохнул, провёл пальцами по его волосам. — Мы справимся. Как всегда. Он говорил тихо, почти шёпотом, но твёрдо. Вэй Усянь потянулся, прижал Цзян Чэна к себе, и позволил себе расплакаться. Без громких слов, без объяснений. Просто потому что устал. Цзян Чэн не отстранился. Он сидел рядом, держал его крепко, и сам не заметил, как слёзы скатились по щеке. Две чашки остывшего чая, полумрак кухни и два мальчишки, которые слишком рано стали взрослыми. Ночь была длинной. Когда Вэй Усянь наконец заснул на диване, Цзян Чэн долго сидел рядом, гладил его по волосам и тихо шептал: — Всё будет. Обязательно будет. Я тебе верю. 2012 год. В доме было тихо. Из гостиной доносился лёгкий шум музыки, аромат кофе смешивался с запахом духов, тонких, пряных, знакомых. Цзян Чэн стоял перед зеркалом в спальне и застёгивал серебряный браслет. Тот самый с выгравированным знаком лотоса. Металл был чуть потёртым, но блестел мягко, будто согретый памятью. Он смотрел на своё отражение и вдруг вспомнил тот вечер, когда бросил этот браслет в старую коробку, чтобы продать. Помнил, как дрожали руки. Как сердце сжималось, будто вырывали часть его самого. А теперь, браслет снова был здесь. На его запястье. Вернулся домой. На груди поблёскивала та самая булавка от отца. На пальце кольцо матери, тонкое, старинное. Не Хуайсан звал их на ужин. Старые друзья, тёплый стол, вино и смех, который всегда наполнял комнату. Дверь чуть приоткрылась. — Готов? — раздался голос Вэй Усяня. Цзян Чэн не обернулся сразу. Он всё ещё застёгивал браслет, ловко, привычно. — Почти, — ответил он. Вэй Усянь вошёл тихо, остановился в дверях. И миг просто смотрел. На Цзян Чэна в чёрной рубашке, с высоким воротом, рукава закатаны, волосы гладко зачёсаны. На тонкое запястье, на котором снова сверкнул тот браслет. — Ты его надел, — сказал Вэй Усянь тихо. Цзян Чэн чуть усмехнулся, глядя в зеркало. — А что, нельзя? — Можно. Просто… я не думал, что ты ещё помнишь про него. — Как можно забыть, — сказал он. — Это же... Он повернулся, встретился с ним взглядом. Мирно, спокойно. В их взглядах не было ни грусти, ни боли только то мягкое, что приходит, когда время наконец-то лечит. Вэй Усянь подошёл ближе, положил ладонь на его плечо, провёл пальцем по цепочке, спустился к браслету. — Я помню, как нашёл его, — сказал он. Цзян Чэн хмыкнул, но уголки губ дрогнули. — Тогда я решил, — тихо продолжил Вэй Усянь, — что если хоть одно из них вернётся к тебе, всё будет правильно. — И вернулись все. — Да. — Потому что ты упрямый. — Потому что я тебя люблю. Он сказал это без привычной улыбки, просто. И потянулся ближе. Их губы встретились, спокойно, привычно, без спешки. Поцелуй был тёплым, домашним, с лёгким вкусом кофе и вечернего света. Цзян Чэн чуть приподнялся на носках, коснулся пальцами его подбородка. — Мы опоздаем, — пробормотал он. — Пусть подождут, — ответил Вэй Усянь. — Это ведь Не Хуайсан, он всё равно опоздает сам. — Верно, — усмехнулся Цзян Чэн. Он поправил ворот, взял пиджак со спинки кресла. Вэй Усянь протянул ему руку. — Пошли, моя любовь. — Замолчи, — сдержанно сказал Цзян Чэн, но всё равно взял его ладонь. На улице уже темнело. Город горел мягким светом, вечер тянулся лениво, воздух был прохладным. Они шли к машине, и браслет на его руке тихо звенел, как напоминание о прошлом, которое больше не болит. — Знаешь, — сказал Вэй Усянь, заводя мотор, — когда я смотрю на тебя в этих украшениях, мне кажется, что всё действительно стало как должно. — С чего ты взял? — Потому что ты улыбаешься. Цзян Чэн посмотрел на него через плечо. — Идиот. — Твой идиот, — с привычной ухмылкой ответил Вэй Усянь. 2001 год. Весна в этом городе всегда наступала внезапно, вчера снег, сегодня солнце и запах мокрого асфальта. Цзян Чэн шёл по улице с папкой, пальцы дрожали от волнения, но в груди что-то расправлялось лёгкое, почти забытое ощущение гордости. Он только что вышел из здания школы искусств. Старый кирпичный корпус, запах красок и лака в коридорах, стены, увешанные детскими рисунками яркими, наивными. И директор сухой мужчина в очках, сказал фразу, которую Цзян Чэн не ожидал услышать: «Мы бы хотели, чтобы вы начали у нас со следующей недели. У вас хороший почерк, уверенная линия. Ребятам нужен преподаватель, который чувствует материал». Он кивнул, поблагодарил и вышел на улицу. Потом долго просто стоял у ворот, глядя, как ветер играет бумажками на тротуаре. Его взяли. Не на временную подработку, не на замену, не посмотреть, как пойдёт. А взяли. Когда он пришёл домой, в квартире пахло маслом и жареным луком. Из кухни доносился звон, Вэй Усянь что-то жарил на сковороде, мурлыча себе под нос. — Ты вовремя! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я сегодня шеф-повар мирового уровня! Жареные макароны по секретному рецепту. — По какому? — Добавил колбасу и два яйца. — Гениально, — сказал Цзян Чэн, снимая пальто. Он поставил папку на стол, прошёл на кухню. Вэй Усянь стоял в старой футболке, волосы взъерошены, на скуле царапина, которую вчера ночью случайно сделал Цзян Чэн пока они лежали в кровати. — Ну? — спросил он, заметив, как тот сдерживает улыбку. — Что-то случилось? Цзян Чэн посмотрел на него. И, не выдержав, сказал: — Меня взяли. — Куда? — В школу искусств. Преподавателем. Рисование, основы композиции, живопись. На мгновение Вэй Усянь даже перестал мешать макароны. — Подожди… серьёзно? — Да. Начинаю со следующей недели. Тот расплылся в широчайшей улыбке. — Цзян Чэн, это же просто…! Он вытер руки о полотенце и подскочил к нему, схватил за плечи. — Я знал, что у тебя получится! Я тебе говорил, что они не смогут пройти мимо такого таланта! — Перестань, — буркнул Цзян Чэн, но глаза блестели. — Это всего лишь преподавательская ставка. — Всего лишь? Да ты теперь человек искусства с официальной должностью! Он прижал его к себе, быстро, порывисто. Цзян Чэн замер, потом, немного смущённо, обнял в ответ. — Там нормальная зарплата, — сказал он, когда Вэй Усянь наконец отпустил. — И что это значит? — Что теперь мы сможем платить вовремя. И, может быть… — он посмотрел на потолок, — отложить немного. — Может быть, купим нормальную кровать? — Да. — Или нормальную плиту, чтобы она не взрывалась каждый раз, когда я что-то готовлю. — Это зависит от того, кто готовит. — Эй! — возмутился Вэй Усянь. — Я сегодня шедевр создаю! Цзян Чэн рассмеялся. Он присел на край стола, наблюдая, как тот снова берётся за сковороду. — Знаешь, — сказал Вэй Усянь, — я думаю, это только начало. — Начало чего? — Того, что мы вылезаем. Он повернулся, глядя прямо в глаза. — Ты получил работу. Я работаю в сервисе. Мы уже не голодаем. У нас есть дом пусть и старый. У нас есть мы. Цзян Чэн тихо улыбнулся. — Это звучит слишком оптимистично для тебя. — Ну… кто-то должен верить, пока ты сомневаешься. — А я разве сомневаюсь? — Нет. Но ты делаешь вид, что сомневаешься, чтобы не радоваться раньше времени. Он усмехнулся, подхватил ложку и сделал вид, что ею указывает: — Так вот! Радуйся. Это приказ. Цзян Чэн закатил глаза, но уголки губ дрогнули. — Ты невозможен. — Я тебя люблю — поправил тот. — И, между прочим, твой ужин готов. Они сели за стол, старый, скрипящий, с трещиной посередине. Ели и смеялись, спорили, кто пойдёт мыть посуду. И только потом, уже ближе к ночи, когда Цзян Чэн мыл кисти и аккуратно складывал бумаги, Вэй Усянь подошёл сзади, обнял его за талию и шепнул: — Я тобой горжусь. 2013 год. В квартире стояла глубокая тишина, та самая, что наступает только поздно ночью, когда весь город будто уходит под воду. Огни за окном мерцали в стекле, отражаясь на стенах мягкими бликами. На столе горела лампа с тёплым абажуром, и под её светом Цзян Чэн сидел, немного склонившись вперёд, рисовал. Он почти не двигался, только кисть скользила по бумаге, послушная и уверенная. На листе постепенно вырастал город в полумраке, покосившийся фонарь, мокрые камни мостовой, отблеск воды. Те самые улицы, по которым они когда-то бродили подростками, держась за руки в темноте, чтобы не замёрзнуть. За спиной, на диване, сидел Вэй Усянь. Он лениво вертел бокал в руке, глядя на прозрачное вино, и время от времени бросал взгляд на Цзян Чэна. — Ты когда рисуешь, у тебя всё лицо становится другим, — сказал он наконец, улыбаясь. — Другим? — Да. Серьёзным. Но не как обычно, а… — он задумался, — как будто ты весь там, в том, что делаешь. И весь свет комнаты тебе подыгрывает. Цзян Чэн не поднял глаз. — Лучше пей своё вино и не мешай. — Не мешаю, я восхищаюсь. Это разные вещи. Тот хмыкнул, но уголок губ дрогнул. — Правда, — тихо продолжил Вэй Усянь, подходя ближе. Он поставил бокал на стол и прислонился к спинке кресла, глядя на него сверху. — Иногда я смотрю на тебя и думаю, что мне просто повезло. Что я вообще рядом. Кисть остановилась. Цзян Чэн обернулся, глядя на него из-под пряди волос. — С чего ты вдруг такое говоришь? — С вина, — усмехнулся тот. — Но и без него бы сказал. Он провёл пальцем по краю листа, не касаясь краски. — Знаешь, когда я тебя вижу вот так сосредоточенного, спокойного, уверенного.. — Перестань, — тихо сказал Цзян Чэн, чувствуя, как в груди теплеет. — Нет, не перестану, — упрямо ответил тот. — Я люблю тебя. Так, что иногда даже страшно. Повисла тишина. Кисть снова коснулась бумаги, тонко, почти нежно. — Страшно? — переспросил он. — Потому что невозможно поверить, что вот, мы здесь. Что всё это правда. Что ты рядом, дышишь, улыбаешься, ругаешься на меня, злишься, рисуешь, живёшь. Он сказал это просто, без тени трагедии. Так, будто признавался в чём-то самом естественном. Цзян Чэн медленно поставил кисть в стакан, вытер руки салфеткой и повернулся к нему. Вэй Усянь стоял почти вплотную, чуть наклонившись, и в его глазах отражался тот же жёлтый свет лампы. — Ты пьян, — сказал он мягко. — Возможно, — усмехнулся Вэй Усянь. — Но это не отменяет правды. Он протянул руку, убрал прядь волос с его щеки. — Ты знаешь, да? Что я люблю тебя не за то, кем ты был. Не за то, что мы прошли. А просто за то, что ты есть. — Вэй Усянь… — М-м? — Замолчи, — сказал он, но голос дрогнул. Вэй Усянь тихо рассмеялся, обнял его за плечи, прижал лбом к виску. — Даже не подумаю. — Если ты ещё хоть раз скажешь, что тебе повезло, — пробормотал он, — я пролью тебе это вино на голову. — Договорились, — сказал Вэй Усянь. — Но только если ты потом нарисуешь меня таким. Я тебя люблю. — Я тебя тоже. 2002 год. Дворы были пусты, окна застыли от холода, а в их маленькой квартире с облупленными стенами стоял глухой запах сырости и лекарства. Цзян Чэн лежал на кровати, почти не двигаясь. Лицо у него было бледное, губы сухие. Он с трудом дышал, тихо, сипло, как будто каждая новая порция воздуха царапала лёгкие. Вэй Усянь сидел рядом, почти не отходя. Он уже два дня не ходил на работу, не мог оставить его одного. Пытался мерить температуру каждые пару часов, поить водой, менять мокрое полотенце на лбу, но толку было мало. — Тридцать девять и шесть, — пробормотал он, убирая градусник. — Опять поднялась. Цзян Чэн открыл глаза, в которых отражалось только усталое раздражение. — Просто простыл. Пройдёт. — Пройдёт? — Вэй Усянь нервно засмеялся, но без радости. — Ты три дня уже почти не встаёшь, весь горишь, кашляешь, а я должен верить, что "пройдёт"? Цзян Чэн попытался повернуться, но закашлялся, согнувшись пополам, закрыв рот рукой. На ладони остались тёмные алые пятна. Вэй Усянь побледнел. — Всё. Мы идём в больницу. — Нет, — выдохнул тот, пытаясь отдышаться. — У нас нет денег. Мы только заплатили за.. — Мне плевать, — резко сказал Вэй Усянь, вскакивая. — Я что-нибудь придумаю. Он помог ему одеться и взяв Цзян Чэна на руки вышел на улицу. В больнице пахло хлоркой, мокрыми перчатками и усталостью. Флуоресцентные лампы жгли глаза, очередь к регистратуре тянулась бесконечно. Когда наконец попали к врачу, Цзян Чэн уже едва держался на ногах. Молодая женщина в белом халате, мельком взглянув на карточку, вздохнула: — Пневмония с осложнением. Нужна госпитализация. — А дома нельзя? — хрипло спросил Цзян Чэн. — Мы... — Нет, — спокойно ответила она. — Нужны капельницы, антибиотики, наблюдение. Без этого будет хуже. Женщина протянула Вэй Усяню бумажку с суммой. — Это всё лечение? — Да. Препараты, койко-место, обследования. Вэй Усянь молча кивнул. Он чувствовал, как руки дрожат. Цзян Чэн сел на край кушетки, опустив голову. — Не надо, — тихо сказал он. — Мы не можем. Я побуду дома. — Замолчи, пожалуйста, — отрезал Вэй Усянь. — Вэй Усянь... — Замолчи, я сказал. Врач отошла к медсестре, и на секунду они остались одни. Вэй Усянь наклонился, схватил его за руки холодные, дрожащие. — Послушай. Я не позволю тебе.. — Я не... — Не спорь со мной! — он почти сорвался на крик, но потом сглотнул, сбавил голос. — Я что угодно сделаю. Найду, достану, украду, продам, неважно. Только не вздумай сейчас говорить мне "не надо". Цзян Чэн смотрел на него устало, с каким-то печальным упрямством. — Ты не должен. — Должен, — Вэй Усянь провёл ладонью по его щеке. — Потому что ты это всё, что у меня есть. Всё. Без тебя нет ничего. На секунду между ними повисла тишина почти без воздуха, только гул сердца. Цзян Чэн закрыл глаза. — Тогда обещай, что не залезешь в долги. — Я ничего не обещаю, — сказал Вэй Усянь. — Я просто сделаю так, чтобы тебе стало лучше. Прости, но пожалуйста не бойся и не переживай, я с тобой. Он выпрямился, глубоко вдохнул, пошёл обратно к регистратуре. — Где ближайшая аптека? — спросил он. Вечером Цзян Чэн уже лежал в палате. Бледный, под капельницей. Он спал, лицо расслабилось, дыхание стало чуть ровнее. Вэй Усянь сидел рядом на табуретке, сжимая руками холодную спинку кровати. Всё внутри было сжато от страха, но вместе с ним пришло странное облегчение он жив, он рядом. Он достал из кармана скомканную квитанцию с длинным списком лекарств. Деньги занял у коллеги из автосервиса, обещав вернуть через неделю. Он наклонился, коснулся губами его руки. — Ты только дыши, — прошептал он. — Всё остальное я улажу. За окном снова пошёл снег. И казалось, что весь мир сузился до звука капельницы и тихого дыхания. И только в этом маленьком холодном помещении теплом горело одно – любовь, упрямая, неумолимая, не просящая ничего взамен. Ночь была густой, как нефть. Лампочки над входом в бильярдную мигали, то вспыхивали, то гасли, отбрасывая мутный свет на мокрый асфальт. Вэй Усянь стоял у двери, сжимая в кулаке смятый список лекарств и анализов, который выдали в больнице. Он уже три дня почти не спал. Работал до позднего вечера, потом шёл подрабатывать. Но денег всё равно не хватало. Он выдохнул, засунул бумагу в карман и толкнул дверь. Внутри было накурено и шумно. За столами сидели те, кого он когда-то знал, те, у кого когда-то занимал, кому что-то должен был. Теперь нет. Все долги давно закрыты. Но память у людей долгая. — Вэй Усянь! — окликнул кто-то с барной стойки. — Сколько лет, сколько зим. Он повернулся. Невысокий мужчина с кольцом на пальце и тонкой усмешкой, старый знакомый, по прозвищу Коу. Когда-то дал ему пару тысяч, а потом долго требовал вернуть с процентами. — Смотрю, снова решил поиграть? — тот кивнул на бильярдные столы. — Или просто соскучился? — Мне нужны деньги, — прямо сказал Вэй Усянь. Он не видел смысла юлить. — Быстро. Коу прищурился. — Ты же говорил, завязал. — Завязал. Но сейчас исключение. — Исключение, — повторил тот, обводя взглядом зал. — Ну, если хочешь поиграть ставки у нас не изменились. Он сказал это с тоном человека, которому интересно посмотреть, как другой снова падает в ту же яму. Вэй Усянь только кивнул. — Я выиграю. — Уверен? — Абсолютно. Он снял куртку, бросил на стул и подошёл к столу. Шар встал идеально. Первый удар чистый, точный. Второй мягкий, уверенный. Он играл, как дышал: быстро, гибко, почти лениво, но с тем огнём, который всегда загорался в нём, когда речь шла о том, кого он любит. О Цзян Чэне. Игра длилась долго. Двое соперников сменились, один за другим. Шум вокруг стихал. Люди уже перестали смеяться, начали следить. Последний шар скатился в лузу с глухим звуком. Вэй Усянь выпрямился, вытер лоб. На лице ни капли торжества. — Сколько? — спросил он. Коу поднял бровь. — Двадцать тысяч. — Этого хватит. Он собрал купюры в карман и направился к выходу. Коу крикнул ему вслед: — Эй, Вэй Усянь! Знаешь, иногда кажется, ты играешь не ради денег. — Я играю ради него, — тихо ответил он, не оборачиваясь. На следующий день он снова пошёл на подработку. Под утро в больницу. Пахло спиртом и лекарствами. Цзян Чэн лежал под капельницей, спал. Щёки чуть розовели, уже лучше. Дыхание стало ровнее. Вэй Усянь сел рядом, осторожно коснулся его руки. Она была тёплая. Настоящая. Он достал из кармана конверт с деньгами, положил на тумбочку. — Всё будет хорошо, — шепнул он. — Обещаю. Через неделю врач сказала: — Пошёл на поправку. Молодец. Вэй Усянь только кивнул. Он улыбнулся впервые за много дней. А вечером, когда он помогал Цзян Чэну сделать первые шаги по коридору, тот тихо сказал: — Ты ведь не просто работал. — Какая разница, — ответил Вэй Усянь. — Главное, что ты в порядке. 2006 год. Париж пах кофе, дождём и утренним светом. Воздух был тёплый, прозрачный, будто сам город выдохнул долгий вздох весны. Уличные музыканты играли что-то негромкое, лёгкое, и в толпе людей у подножия Эйфелевой башни двое шли медленно, держась за руки. Теперь у них была жизнь. Настоящая. Квартира, работа, картины, друзья, сбережения. Они остановились у ограждения, глядя на башню, уходящую вверх в небо. — Ну вот, — тихо сказал Вэй Усянь. — Мы всё-таки доехали. — А ты сомневался? — усмехнулся Цзян Чэн. — Сомневался, — честно ответил он. — Когда-то я думал, что дальше соседнего района мы никогда не выберемся. Цзян Чэн улыбнулся, но в глазах блеснула грусть. — Мы выбрались. — Да. — Вэй Усянь кивнул. — Благодаря тебе. — Глупости, — сказал тот, отмахнувшись. — Ты всегда тащил нас обоих. — Нет, — тихо возразил Вэй Усянь. — Я просто шёл. А ты был рядом и из-за этого я не сдавался. Он говорил спокойно, как будто признавался в чём-то давно понятном. Потом глубоко вдохнул, словно собираясь с духом. — Цзян Чэн, — позвал он. — Мм? — Подожди минуту. Цзян Чэн обернулся и замер. Вэй Усянь стоял на одном колене. На ладони маленькая бархатная коробочка, чёрная, строгая. Внутри золотое кольцо с бриллиантом. Вокруг кто-то замер, кто-то улыбнулся, кто-то тихо ахнул. Но для них в тот момент не существовало никого. Только они вдвоём. Двое мальчишек, сбежавшие в ночь от крика родителей, в холод и страх. Два мальчишки, что когда-то ночевали под одеялом, дрожа от холода, и клялись, что когда-нибудь будут жить по-другому. И теперь вот они. Под башней, посреди весны, с кольцом и дрожью в голосе. — Цзян Чэн, — начал Вэй Усянь, — я никогда не был хорош с красивыми словами. Ты знаешь. — Это мягко сказано, — хрипло сказал тот, но голос дрогнул. — Но если коротко… — он выдохнул, улыбнулся. — Я хочу, чтобы это всегда стало навсегда. Чтобы все наши когда-нибудь наконец случились. Чтобы мы стали семьёй и на бумаге. Знай, я с первой секунды знал, что мы будем вместе, что я обязательно прикланюсь перед тобой! Прости, что пришлось пережить столько дерьма, чтобы услышать это. Знаешь, как бы сложно не было, чтобы ты был рядом, я готов пережить тот ужас ещё миллионы раз, но я не за что бы не хотел, чтобы ты ещё хоть раз вернулся в тот хаос... Цзян Ваньинь, ты станешь моим мужем? Он поднял глаза полные слёз. Мир на секунду перестал звучать. Шум толпы, музыка, ветер всё будто отступило. Цзян Чэн смотрел на него, не двигаясь. Молча. А потом опустился на колени тоже. Просто рядом. Он взял лицо Вэй Усяня ладонями, провёл большими пальцами по его щекам. — Ты идиот, — прошептал он. — Возможно, — усмехнулся Вэй Усянь. — Но твой. — Конечно, да. Вэй Усянь надел кольцо ему на палец, дрожащими руками. Цзян Чэн ответил поцелуем долгим, тихим, без слов. И в тот миг, под звоном чужих голосов, под мерцающими огнями башни, под вечерним ветром всё, что когда-то казалось невозможным, вдруг стало правдой. Позже они сидели на набережной, укрывшись одним шарфом на двоих. Башня светилась позади, город шумел где-то вдали. — Ты ведь планировал это давно, — сказал Цзян Чэн, глядя на кольцо. — С пятнадцати, — усмехнулся Вэй Усянь. — Просто тогда у меня не было ни кольца, ни денег, ни уверенности, что ты вообще захочешь этого. — Дурак, — тихо сказал он. — А ты чудо, — ответил Вэй Усянь. — Моё. И всё через, что они прошли – долги, болезни, страх, холод, казалось теперь лишь далёкой дорогой, ведущей ровно к этой точке. Где двое стоят под башней. И всё наконец-то хорошо!