Он никогда не уйдет.(плх кнцвк.)

Тишину в комнате разрезала навязчивая, частая вибрация телефона Данилы. Опять эти смс — десятки этих испуганных, надоедливых сообщений. Каждое «ты где?», «прости меня», «вернись, пожалуйста» было не раскаянием, было очередной, привычной ловушкой. Как капкан, в который ты уже попадал, но все равно продолжал его не замечать, продолжал попадать в него. Продолжал все эти круги ада, которые были невыносимы для них обоих: ссора, побег, мольба и извинения, возвращения, затишье. И снова ссора. Да, во время «затиший» тушенцов был ангелом. Заботливым, милым, варил дане кофе по утрам, ласкался, прижимался, словно игривый котенок... Руслан вечно был в роли невинной жертвы, а Данила был его нянькой, его живым бронежилетом, его психологом. Это был бесконечный спектакль, где его роль — слушать бесконечные сопли, жалобы, поддерживать и прощать. При этом было острое желание сейчас рвануть на улицу, на мороз, пробежать эти два района, обратно, в их общую квартиру, где сейчас был Руслан. Ворваться в их комнату, обнять тушенцова до хруста ребер, уткнуться носом в его шею, ощутить запах его шампуня — что-то сладкое, тропическое, как коктейль, и никогда-никогда не отпускать. Сидеть так с ним вечность. И это желание бесило. Он сжал руки на прохладной простыне. Сообщения лились тягучим, бесконечным потоком. Каждое уведомление заставляло экран вспыхнуть, отбросить на потолок, в который упирался взгляд Дани, покрытый паутиной, мертвенно-белый свет. Кашин потянулся за ним на прикроватный столик, нажал кнопку выключения. Ради того, чтоб не было соблазна вернуться. Обратно втянуть себя в эти повторения. Он устал. Надоело. Эту апатию, эту беспомощную, тихую ярость и вину прервал настойчивый стук в дверь. Данила бросил взгляд на циферблат электронных часов. Без четверти два. И кому он нужен в это время? Руслан же не такой идиот, чтобы пройти два района, ради того чтоб просто долбиться в дверь и снова начать свою пластинку?... Он нехотя встал, шаркая босыми ступнями по холодному паркету, подойдя к входной двери, он посмотрел в глазок. А нет, он ошибался. Руслан — идиот. И еще какой идиот. Тот стоял в промерзлом подъезде, жалкий и подавленный. Без шапки, в легкой куртке нараспашку, под которой угадывался серый свитер. Тот самый свитер, который ему связала мама Дани, и в пижамных штанах. Волосы, припорошенные уже тающим снегом, слиплись, и мокрыми прядями падали на лоб. Лицо было опухшим, от слез, от мороза, от отчаяния. Он не стучал, а тарабанил в дверь. Все его тело мелко дрожало, но не столько от холода, сколько от истерики, которая грозила вот-вот вырваться наружу. Кашин почувствовал, как что-то сжимается глубоко в груди. Вид Руслана, такого маленького, замёрзшего, раздавленного, был ударом ниже пояса. Рука сама предательски потянулась к щеколде. Он рывком открыл дверь, впуская в прихожую морозный воздух подъезда, слегка приправленный запахом того самого шампуня и дешевого алкоголя от Руслана, который резко контрастировал с теплом прихожей, но самого Тушенцова он не впускал. — «Даня... прости меня... я... я конченый подонок... но...» — начал Руслан, но Даня тут же захлопнул дверь прямо перед его носом. Не сейчас. Не сегодня. Он остался стоять в прихожей, прислонившись спиной к холодной обивке входной двери, из-за которой доносились сдавленные звуки. Сначала это были тихие, захлебывающиеся всхлипы, они постепенно переростали в неразборчивое бормотание, в рыдания, от которых, казалось, рвутся голосовые связки, он задыхался, откашливался, бил кулаками по стене либо по собственным коленям. Даня зажмурился. Невольно представив эту картину: Руслан, бьющийся в истерике возле порога в его квартиру, и рвущий на себе волосы. Когда за дверью наконец воцарилась тишина, а потом неуверенные, отдаляющиеся шаги, Кашин выдохнул, но не только от облегчения. Еще было чувство пустоты, схожее с чувством, когда стоишь на похоронах знакомого. Облегчение постепенно сменялось стыдом. Стыдом за то, что он оставил в таком состоянии человека, которого раньше любил. За которого готов был убить каждого. Которого обнимал ночью, когда тому снились кошмары, ради которого решил поступить в университет и наладить свою жизнь. Он понимал, дверь закрыта не просто на щеколду, она закрыта навсегда. Ничего нельзя будет изменить. Он так и уснул в прихожей возле этой двери. Но сон был беспокойный, и когда он проснулся, казалось, что сон не подпитал его, а напротив, забрал последние силы. Голова раскалывалась, спину ломило от сна в неудобной позе. Сначала он даже не понял, почему так тихо. Почему нет привычной возни на кухне? Почему Руслан не разбудил его, почему не сказал идти на кровать? Но тут он вспомнил. И воспоминания были по ощущениям схожими с тем будто его облили ведром ледяной воды. ... Прошло около недели. Руслан за все это время не писал Дане, не звонил ему, да даже в сеть не заходил, хотя обычно был онлайн круглосуточно. Даня, конечно, беспокоился, но пытался успокоить свою тревогу мыслями о том, что, может, Руслан понял, что это все было зря, может, он уже нашел себе другого, может, даже нашел себе девушку... Даня сидел в зале и смотрел какой-то глупый, дешевый хоррор-сериал, который больше смахивал на порнушку. Как тут ему позвонили. Он взглянул на телефон, на экране был написан незнакомый, какой-то официальный номер. Даня взял трубку. — «Здравствуйте. Кашин Данила Владимирович?» — спросил женский, но абсолютно безразличный голос. — «Да, я. Вам что-то нужно?» — хрипло ответил Кашин. — «Вы были знакомы с Тушенцовым Русланом Сергеевичем?» Сердце Данилы пропустило удар. Он знал, что обычно идет после таких вопросов. Слишком хорошо знал. — «Да... был знаком...» — выдавил из себя Даня, пытаясь не делать поспешных выводов, возможно, он просто... заболел, да, и врачи решили позвонить единственному близкому... да... Голос женщины изменился, стал теотрально-сочувственным. — «Ох, мне очень жаль это вам говорить, но... Руслан скончался сегодня утром. Его привезли в больницу в состоянии сильнейшего отравления, видимо, он хотел покончить с собой, смешал смертельную дозу рецептурных препаратов с алкоголем, наши специалисты делали всё, что могли, но...» Дальше он слушать не стал. Он оборвал звонок. Он не кричал, не бил телефон, просто смотрел вперед, перед собой. Мозг отказывался воспринимать услышанное. Но когда все же какие-то шестерёнки там двинулись, Кашин встал, взял ключи, оделся. И вышел с подъезда. Ледяные снежные хлопья сыпались в лицо, но он их не чувствовал. Он шел в их общую квартиру. Мыслей не было никаких, он ничего вокруг не замечал. Просто шёл. Ворвавшись в квартиру, он даже не стал разуваться, он прошел в мокрых кроссовках в когда-то ихнюю комнату, открыл половину шкафа, принадлежащую Руслану, взял первую попавшуюся его вещь — тот самый свитер. Осел на пол, прижав ткань к лицу, вдыхая его запах, пытаясь выжать всё то тепло, которое там осталось после его владельца, вжимал в себя так, словно хотел стать с ним одним целым. Он остался там. Он не ушел. Он никогда больше оттуда не уйдет.