Кокосовое латте для измученного путника судьбы

      Любая проблема начинается с малого, только с годами неудержных мук души и слуха, наконец начиная приобретать всё более чёткие и абсолютно абсурдные, казалось бы, черты, которые можно было бы избежать, не будь напускного презрения в людях вокруг мальчика, который рос в мире, знающем только злобу и ненависть, не давая ему ни капли той любви и доброты, которую пытался подарить единственный человек, от которого обрубили все связи, отослав туда, откуда та прибыла в это паскудное, налитое всеми недугами, поместье.       Любая проблема имеет вес, маленький, решаемый легко и просто, как например слегка увядший от жары цветок, который нужно лишь полить необходимым количеством воды. Но иногда проблема имеет вес больше, крупнее, такой тяжёлый, что решить одним действием её нельзя, а может решить нельзя и вовсе, хотя, как говорят многие «выход есть всегда», но не для всех он лёгкий и доступный.       Любая проблема, являющейся трудной, является к тому же и тяжкой ношей тому, кто её испытывает, кто ей страдает. И порой такая ноша на плечах становится невыносимой даже для тех, кто всегда устойчив, кто привык, но на деле вовсе нет, он просто терпел, терпел все эти годы, месяцы, всё это время, неважно каков в итоге срок её течения, человек часто вынужден терпеть, не имея возможности решения этой трудной проблемы до какого-то определённого срока, а может быть, его и нет вовсе.       Такой проблемой является часто отношение «родных» в «семье», с которыми вроде всё нейтрально, тебя никто не слышит и не видит, при этом требуют всё, и даже больше. И весь этот нейтралитет не ломается никогда, даже если молится всем этим Архонтам, которые, кажется, его не услышат никогда, как не слышат и все вокруг, как и почти что отсутствует его запах и то, что называется благоразумием и честностью. Всё вокруг до онемения пропитано ложью и грязью, поносной грязью слов, таких заурядных, артстократских, которые давно уже не вписывались во всю эту жалкую современность, которая тоже не спасала своим существованием от смрада, кружащего над головой удушливым канатом, медленно обматывающим шею, как удав.       Такая абсолютная и неоспоримая, отвратительная абсурдность этого ужасного мира была вокруг Кирилла с ранних детских лет, навязанная одной единственной крупной личностью, посчитавшей выбор сына своего недостойным, сына, выбравшего в избранницы бывшую проститутку, в итоге родившей его, несколько лет прожившей здесь, стараясь дарить ему ту любовь, ту ласку, от которой его отгородили в итоге.       Личность эта была отвратительной во всём, во всей своей ужасной сути, какой бы красивой не казалась. Её лицо всегда искажало отвращение покрытое сглаженными морщинами, глаза всегда горели злобой и желанием выкинуть всех вокруг во двор и забыть. Она обладала ужасной манерой задевать всех вокруг да около себя, давя, выдавливая, размазывая по стеночке как мушку, заставляя желать расплакаться, но расплачешься — тебе дадут отрадного шлепка по щеке, а может и не одного. Больше всего страдал Кирилл. Имея такое пристрастие женщина, зовущаяся по закону его родной бабушкой, которая в эту роль просто не годилась, измывалась над ним, как над таракашкой, как могла.       О, ты сын той бывшей портовой шлюхи? Что ж, ты тоже шлюха! Ты не имеешь яркого запаха, но при этом ты всё же омега? О, тогда ты просто вытрахал эту суть из себя усердно и упорно! Ты просто существуешь? Повод для ненависти к тебе, будь добр, не возмущайся и сиди в уголочке, но доставать тебя я все равно буду.       В такой грязи Кириллу пришлось расти, подпитываясь этой ненавистью и общей брезгливостью богатой семьи, владеющей целой компанией дизайнерской одежды и модным домом к тому же. Что добавляло ко всему один сплошной минус, потому что уже в подростковом возрасте из-за достаточно неплохой фигуры ему намекнули, что он обязан и должен стать моделью, и неважно, хочет он того или нет. Спасения от этого не было, как спасения от того, кто это всё создал. Кирилл даже иногда задумывался, как вообще отец умудрился встретить его мать, как вообще умудрился затащить её сюда, как вообще умудрился создать его и при этом никак на него не реагировать, забыв, как жалкую пылинку на дорогой полке, которую лень стереть.       Всё это было так суматошно, отвратительно и неестественно, будто он, Кирилл, жил в каком-то грязном романе, где нет ни чести, ни добра, ни той хорошей и счастливой концовки, которую мог ожидать читатель от прочитанного им. И в какой-то момент, спустя..... сколько же... Ах да, спустя два года после того, как началась ещё более судорожная хватка за него, как семья, как всё поместье висело на ниточке, только бы на него не сорваться, только бы не придушить, не утянуть тот тугой узел, висящий на шее с самого рождения, только бы не скинуть с подиума, на который сами и поставили. А, что же? Что же тогда случилось...       Тошно даже вспоминать это. Не то что тошно, в горле вставал тяжёлый, вязкий ком, который хочется выплюнуть, но при всей гордости никто так не сделает, пока не подначить на это.

***

             Очередной показ, очередная съёмка, очередное интервью, на котором приходится фальшиво улыбаться, но все будут думать, что это настоящая улыбка, настоящие эмоции, на деле скрываемые за этой маской чувства куда хуже. Хотелось всем вокруг плюнуть в лицо, растолкать, забиться в истерике, прокричать что он ненавидит камеры, что он не хочет здесь находиться, что он отдаст всё, только бы его уже придушили наконец, убили как угодно, только бы поскорее он закрыл глаза и не тешил себя пустыми надеждами на счастливое будущее, и пускай, что ему только восемнадцать.       Волосы ощущались как что-то неестественное в этом блестящем лаке, уложенные идеально под фасон костюма из чёрт пойми чего, слишком чёрный для этого солнечного дня, и слишком яркий при этом, для того, чтобы очень контрастировать с тем, что Кирилл чувствовал, что испытывал сейчас, в этом удушье феромонов, являющихся исключительно доминантными, принадлежащими альфам. Этим одноликим папарацци, которым нет дела до души и чувств, этим дизайнерам, улыбчивым и не очень, моделям, которые глядели на него всегда с презрением за то, что он так легко получил здесь место, за то, что был омегой, которому здесь находится было не положено, за то, что был тут в целом, со своей стройной от природы фигурой.       «Блестящее» настоящее с хорошим заработком, который в большей мере отдавался женщине, бдящей над ним как гриф, ждущий смерти уставшей антилопы, о, как же это настоящее душило. Как же душило собой. Какой позор, чувствовать на себе всё это, ложные восхваления, и в итоге «дома» он всё равно никем не является, вновь становясь каждый раз серой мышью.       Это феромоновое и психологическое, физическое тоже, удушье водило его под ручку до конца каждого такого мероприятия, сопровождая вместе с ненавистными и пожирающими одновременно взглядами, скользящими по фигуре с отвратной и ничтожной жадностью, будь то завистливой, будь то животной, вожделеющей. Трудно было каждый раз держать спину ровно, когда тысячи людей смотрят на тебя, когда на тебя направлено столько же камер и столько же своих тщетных усилий это всё игнорировать. В этом показе всё было в целом хуже, гораздо хуже и невыносимее чем в прошлых. Кирилл чуть ли не задыхался. Тело как-то странно морозило, словно он заболел, хотя ещё утром болен не был. Мороз особенно ходил по спине, прямиком к затылку, отстукивая волнами по нервной системе, передавая импульсы прямиком в мозг, оттого тому тоже было холодно.       К концу мероприятия ещё и полил дождь. Нет, ливень. Ужасный ливень, раньше бывший бы для него, для его души успокоением, высшим счастьем, наградой, а сейчас он только давал этому странному морозцу в теле распространяться ещё быстрее, ещё больше и от этого гораздо неприятнее. Даже когда он переоделся, когда освободился от ещё одних оков жизни — внимания журналистов и прочих других любопытных личностей, — даже тогда холодок ходил по спине, просачиваясь в само его существо. Омега жался в пальто, в сиденье нагретой обогревателем машины. Эта жалкая попытка избавиться от ощущения не помогала.       Не помогло это до самого прибытия в поместье, всё продолжая пробирать до жутких мурашек. По итогу, так пришлось дойти до самого здания, войти в него внутрь, уже промокшим до ниточки, отказавшись брать зонт. Зря, мороз тела только усилился, как и явилась к нему головная нестерпимая боль, что теперь зудела и не давала даже сомкнуть глаза.       Дрожа, Кирилл стоял на пороге, чувствуя себя липкой массой ничего, что стояло здесь и оттекало холодной водой, которая капала на пол мелкими каплями и образовывала под ногами лужицу. Пальто плавно плюхнулось на пол, скатившись с дрожащих плеч очерченных намокшей рубашкой. За спиной от этого послышался мокрый звук ткани о пол. Сорванное дыхание не выравнивалось. До ушей глухо, но гулко доносился нечёткий цокот тяжёлого шага каблуков. Опять она. Опять эта... Мразь. Кирилл не стал сдерживать мыслей. Имел право, в конце концов, хотя бы на это.       —..... О, Архонты. Ты выглядишь как промозглая шавка. Разве тебе не давали зонта? Как мог ты войти в таком виде? Отвратительно. Так же отвратительно, как твоя мать, эта безмозглая шлюшка, — хрипловатый женский голос громко вбивался в ушную перепонку, раззадоривая головную боль усилиться пульсацией по черепной коробке. Отвечать почти не было сил, но ненависть вскипела вместе с этой болью и холодом в теле, возжелая что-то прошипеть, что-то плюнуть этой персоне в лицо, отчего та разгневается, и пускай, что ему зарядят по лицу, пуская что разоруться как бешенная собака, пускай..... — Что ты молчишь? Ну? Ах, наверное за время пока тебя везли сюда, ты усердно старался доставить кому-то удовольствие. Водителю, неважно. Видно постарался ты на отлично. Что ж, шлюшья ты сука, можешь продолжать в том же духе. Твоё, по матери, предназначение, не иначе.       Издевка въедалась в голову как вода в губку, разливаясь в мозгу неприятным осадком. Кирилл, кажется, сейчас мог потерять сознание, свалиться с ног, умолять отстать. Но нет. Выпрямившись, он поднял подбородок и пустынные жёлтые глаза впились в чужое, морщинистое как изюм, лицо, которое корчилось при одном лишь его виде, выражая полное отвращение к его существованию. Но как бы это отвращение не было показано, женщина оставалась теперь всегда ниже его самого, старея с годами, больше и больше чахнув. А он рос, и как омега, довольно странно, выглядя выше обычного стандарта, мгновенно вычерчиваясь из общих рамок и являясь довольно заметным, как грязное пятно на ярком и чистом полотне, не будь он даже принудительной жертвой моделинга.       Холод пробирал тело до дрожи, не унимаясь, но даже это не остановило омежью, да, хоть и омежью, но тем не менее сильную, отчего-то странного, сущность, пробиться сквозь этот мокрый запах дождя, который смыл все остатки того, что было нанесено перед тем, как сегодня его нога ступила на подиум. Запах, терпкий и вдруг резкий, холодный как сталь, и горький как полынь, вбился женщине в нос сразу же, как только появился в воздухе. Кирилл поморщился. Странное ощущение пробивало тело нейронными потоками, внезапно останавливая тот холодок, но незаметно, слабо. Головная боль, тем не менее, не уходила. Но то, что оказалось уверенностью, было явным и неоспоримым проявленным сейчас фактом. Который, судя по выражению лица альфы перед ним, совсем ту не радовал и точно был ей противным и ужасным.       — Ты... — шипя, отозвалась она, морщась ещё сильнее, так, что искривленное выражение лица выглядело уже не как изюм, а как скомканный целлофановый пакетик. — Как смеешь распускать эту дрянь? Как смеешь распускать ту же дрянь, которой обладала твоя несносная мать? Сейчас же... Сейчас же убери это и смойся с глаз моих долой, чтоб я тебя не видела здесь, как минимум неделю....       Голос её звучал надрывно, рычаще, как у старой тигрицы, хотя, больше всё же походило на чихуахуа. Мысленно Кирилл такому усмехнулся. И, что она там сказала? Чтобы его здесь не было видно неделю?...       — Ладно, — ответил он с самым отстранённым выражением лица, которое вообще могло существовать, если не существовало отстранённее. — Как пожелаешь, исчезну с глаз долой.       А врёт ли он? Точно нет. Точно нет, потому что он почти послушно ушёл, громко, нарочно громко, чтобы эта невыносимая и отвратительная псина скривилась, и была похожа на сморщенный изюм. Хуже изюма. Широкий шаг, сопровождающийся звуком мокрых ботинок прошлёпал до лестницы, там стал громче, неся его тело с божьей помощью, оставляя за собой мокрый, слабеющий след, тянущийся прямиком к его комнате, которая кроилась в отчуждении от остальных, и куда никто не пойдёт без особого желания. И не должен в принципе.       По чистой логике он сейчас мыслить не мог, устал слишком, слишком вымотался, слишком перечувствовался. Слишком. Хотелось простого человеческого понимания, которого он, судя по всему, не заслужил. Которое у него отобрали и не давали вернуть его. Его и вернуть уже было нельзя. Она давно в могиле. Лет так пять уже. Может больше. Какая уже разница.       Он устало, почти безжизненно стянул с себя промокшую одежду, еле двигаясь, доплёл до ванной, ополоснулся в душе, и одев халат, завернулся в калачик на постели, кутаясь в одеяло и слушая навязчивый, спокойный стук дождя в окно и по крыше, зовущий уйди из этого места навсегда.....