Man Flu

      В этот одинокий вечер квартира Хёнджина пропитана атмосферой трагической оперы, где главный герой, укутанный в одеяло, возлежал на кровати, изображая агонию с таким мастерством, что даже самому себе почти поверил. Комната тонула в полумраке — шторы были плотно задёрнуты, оставляя лишь узкую полоску тусклого городского света, прорезавшую тьму, на тумбочке рядом с кроватью горела ароматическая лампа, распространяя запах лаванды, который должен был успокаивать, но только подчёркивал общую картину упадка. Хёнджин стонал, переворачиваясь с боку на бок, то прижимая ко лбу ладонь, то бросая её на простыни. Лоб горел, тело ломило, а в голове он по кругу пускал главную мысль: «Я умираю. Или, по крайней мере, очень близок к этому».              Телефон, лежавший на подушке, казался последней ниточкой, связывающей его с миром живых. Палец дрогнул, и через несколько секунд в трубке раздались короткие гудки. Голос диспетчера скорой помощи, сухой и профессиональный, прозвучал как приговор: «Скорая помощь, что у Вас случилось?» Хёнджин вздохнул так глубоко, как только позволяли лёгкие. «Мне… мне очень плохо, — прохрипел он, стараясь вложить в слова максимум отчаяния. — Температура, слабость, я не могу встать…» Пауза. «Адрес диктовать?»              Женщина устало, с огромным нежеланием ответила: «Диктуйте, что уж». И Хёнджин, сглотнув, выпалил, на мгновение забыв о боли, добавил на прощание: «Пожалуйста, быстрее…» — и отбросил телефон.              Если повезёт… Нет, всё же предчувствие твердит, что кто бы ни приехал, достанется. По голосу диспетчера было слышно.              Через двадцать минут, которые показались вечностью, раздался звонок в дверь. Хёнджин, забыв о своей смертельной слабости, стремительно соскочил с кровати, поправил растрёпанные волосы и, придав лицу отработанное выражение мученика, поплёлся открывать. На пороге стоял врач — высокий блондин с мешками под глазами, одетый в стандартную синюю униформу, которая уже успела помяться за смену. В руке он держал оранжевую аптечку-ящик — медицинскую укладку, выглядевшую так, будто её только что вытащили из-под груды таких же пыльных и забытых. Врач, судя по всему, мечтал сейчас только об одном: закончить смену и рухнуть в кровать, подальше от всех этих ипохондриков и симулянтов.              — Где пациент? — спросил, не скрывая усталости.              Хёнджин, не сказав ни слова, театрально покачнулся и рухнул на диван в гостиной, как подкошенный. Он простонал, корчась и хватаясь за голову, будто только что пронзила не то острая боль, не то стрела Амура. Врач закатил глаза, проследовал в квартиру и водрузил укладку на журнальный столик. Он склонился над страдальцем, целую вечность разглядывал его, как редкий экспонат в музее патологий.              В народе ходят шутки о том, как мужчины реагируют на малейшие недомогания, как склонны преувеличивать свои симптомы, порой раздувая до трагедий. «Я самый больной в мире человек, я погибаю, несите бумагу — буду писать завещание, у меня тридцать семь и один!» А ведь среднестатистическая женщина и при температуре под сорок и более умудряется работать, готовить обед, следить за детьми, ухаживать за «гибнущим» мужем и заботиться о своей внешности — и всё это одновременно.       Едва Хёнджин успел открыть рот, руки обхватили его щёки, сухие губы врача официально впечатались в лоб.              — Здоровы, до свидания.              Пока Хёнджин моргал, осознавая происходящее, тот уже направился к двери. Ничего не оставалось, кроме как вскочить, забыв о боли, и схватить медработника за руку.              — Да как же?! Мне… Я едва…              — До двери дошли? Дошли, — врач обернулся с осуждающим прищуром. — Открыли? Сами. Здоровы Вы, отцепитесь, пока ложный не оформил.              — Я дополз! Едва дополз до двери, — Хёнджин стоит на своём с глазами, полными мольбы. — Почему Вы так со мной? Вы… А градусник? Не настолько же урезали финансирование, что остались только народные методы и губы! А анамнез? Пощупать как-нибудь где-нибудь… — после паузы, смотря виновато и пристыжённо, бормочет: — Хоть что-то?              Врач смерил его тяжёлым недовольным взглядом. Это самый невыносимый пациент за всю карьеру. Но разве можно было не приехать?              — Ну что, мужчина, — произнёс и натянул дежурную улыбку, — давайте посмотрим, что там у Вас.              Голос дал понять, что мысленно врач подписывал справку о полном здоровье.              — О, мне так плохо, — прошептал Хёнджин, пытаясь вложить во взгляд излишек страдания. — Голова раскалывается, тело ломит, я не могу даже дышать…       Перевязочный материал, антисептики, медикаменты, приспособления и приборы… Врач, не говоря ни слова, достал из хаоса материалов для оказания первой помощи градусник и сунул его Хёнджину под мышку. «Держите». Хёнджин послушно замер, наблюдая, как медик смотрит на часы, отсчитывая секунды до своей свободы.       — «Мужской грипп», так понимаю? — скрестив руки на груди, спросил врач. — Первый акт: поверженный болезнью рыцарь распластался на ложе, неподвижный, бледный, его дыхание едва ощутимо. Каждый мускул тела отказывается подчиняться приказам мозга, шаги невозможны, а мысли кошмарно путаны. Перед нами зрелище упадка человеческого духа и плоти, изображённое кистью великого мастера гиперболизации страдания!       — Ну не скажите, — пролепетал Хёнджин, направившись к дивану. Он похлопал рядом с собой, но врач равнодушно не сдвинулся с места.       — Второй акт: жалобы льются нескончаемым потоком, каждое слово пропитано болью и отчаяньем, а головная боль сверлит череп. Глотка болит столь сильно, что вызывает ассоциации с лезвием ножа, а конечности настолько тяжёлые, что напоминают… чугун. О, это великий театр боли, вознесённый до трагедии Шекспира! — Феликс всплеснул руками. — В третьем акте любимая пища становится вдруг ядовитой, аромат совсем ненавистен, да и сама мысль о приёме пищи заставляет поморщиться. Каждая минута промедления воспринимается как преступление против человечности. Вода становится вожделенным напитком праведников, чаша горя наполняется отсутствием горячей кружки, лекарственный порошок обретает статус манны небесной.       Хёнджин спрятал лицо в ладонях. И когда врач всё же принял приглашение присесть, захотел испариться вовсе. Захотелось отмотать время и не позволить себе совершить опрометчивый звонок.       — Акт пятый. Камера изолирована, свет погашен, двери заперты, — драматичным шёпотом вещает Феликс, обводя комнату рукой. — Негодяй предаётся унынию, скрываясь от мира. Только тихий шёпот пробирается наружу: ему нужен покой, глубокая тьма и благоговейная изоляция от суеты и шума. Человек превратился в затворника, в одиночку встречающего наступление смерти от простуды. Дойти до туалета представляется неподъёмным испытанием воли. Поднимаясь с постели, больной открывает глаза до боли широко, хватается за стену, шатаясь, движется вперёд. Его путешествие сравнимо с экспедицией первопроходца во враждебные неизведанные земли.       Градусник, наконец, запищал. Хёнджин выпрямился, достал с замиранием сердца, и врач выдернул из рук, бросил взгляд на цифры и фыркнул.       — Итак, дорогие зрители, мы представили вам блестящую панораму борьбы мужественного сердца с коварной простудой. Хвала героям, чьи подвиги способны вдохновлять поколения новых страждущих! — он поднял взгляд, смотря в самую душу Хёнджина. — Тридцать семь ровно.       Он начал подниматься, чтобы прибрать градусник и, наконец, покинуть квартиру симулянта, вернуться к настоящей работе.              — Нет-нет-нет! — Хёнджин схватил за рукав, как утопающий за соломинку. — Это же только начало! Я чувствую, как болезнь разъедает меня изнутри! — он принялся перечислять симптомы, придумывая на ходу: — Тошнота! Головокружение! Боли в суставах!       Врач слушал, скрестив руки на груди, кивал и с трудом сдерживался, чтобы не применить силу.              — Вы знаете, — медленно и издалека начал, — мужчины часто так реагируют на вирусы. Тестостерон, он такой… — тоном, будто объясняет ребёнку, почему небо голубое: — Обладает иммуносупрессивным эффектом. Вот Вы и цепляете всякую дрянь. Но тридцать семь — это не повод для паники, как и не повод для вызова скорой помощи. Так что давайте, я ухожу, а Вы — тихонько, но ответственно стыдитесь.              Рука из хватки вырвалась, градусник упаковался в ящичек.       — Но я же умираю! — почти закричал Хёнджин, стиснув кулаки. — Сострадание и гуманизм изначально заложены в профессию. Если врач равнодушен к пациентам, они не чувствуют уважения, поддержки и понимания, это подрывает доверие к нему как к профессионалу.       Будто ожидал чего-то иного. Нет, конечно, но надеялся на бóльшую вовлечённость, бóльшую эмпатию. Медицинские специалисты обязаны проявлять эмпатию и учитывать эмоциональные и физические потребности пациентов! Это необходимо для построения продуктивного взаимодействия, формирования доверительных отношений и уменьшения уровня стресса… Вербально и невербально, не можешь — хоть вид сделай приличия ради.       Врач вздохнул. Бегло осмотрел лицо, повертел, держа за подбородок, пощупал лимфоузлы и глянул горло.              — Ну что, доктор? — Хёнджин смотрел, как на спасителя. — Я болен?              — Только если на голову, но тут уж я бессилен, — врач развёл руками, состроив опечаленное лицо, и дал понять, что подыгрывать не намерен. — У Вас лёгкое недомогание, не более. Пейте больше воды, спите и не вызывайте скорую по пустякам, — отвернулся, но вновь повернулся, прижёг взглядом: — К слову, врач — это, прежде всего, профессионал, который должен качественно выполнять свою работу, оказывая квалифицированную медицинскую помощь. Чрезмерное участие мешает выполнению профессиональных функций.       Он вновь развернулся, вновь направлялся к двери, решительно оставляя за собой последнее слово.       Все профессии, в которых работа предполагает тесное взаимодействие с людьми, подвержены риску профессионального выгорания. Видел, как коллеги выгорают на глазах. В медицине по горло стрессовых факторов, особенно на скорой, а пациенты всё заталкивают, вынуждая совсем давиться. Вызовы — это нерегулярный режим сна и питания, потребительское отношение обнаглевших пациентов. Нехватка времени, необходимость принимать огромное количество далеко не всегда вежливых и благодарных людей за короткий срок, постоянное давление со стороны начальства даже в частной клинике, высокие требования к качеству лечения при сомнительных условиях… Низкая зарплата — не ценят, хотя вроде как спасаешь людей, отношение пациентов — как к обслуживающему персоналу. Вы должны то, вы обязаны это — какая тут эмпатия? Времени на близких, на самого себя нет, а тут ещё приходи и каждого жалей!       — Подождите! А если это что-то серьёзное?! Вы…              Врач обернулся, бросив на него взгляд, исполненный такого презрения, что Хёнджина парализовало.              — Если через три дня не пройдёт — идите к терапевту по месту прописки. А лучше не тратьте его время, он Вам поддаст за такие шутки.              И с этими словами он окончательно развернулся, намереваясь оставить пациента наедине с «тяжёлой» болезнью. Тридцать семь.       И ноль. Ноль! Даже не единичка… Ей-богу, хоть бы для вида попрыгал, побегал, прежде чем дверь открывать.              Гостиная наполнена тем особенным светом позднего вечера, когда солнце уже село, но город ещё не погрузился в полную тьму. Хёнджин недоумённо слушал удаляющиеся шаги, а после бросился к двери: врач уже держал руку на дверной ручке.              — Феликс, — нижняя губа слегка дрогнула, — уходишь? Мне правда плохо.       Его пальцы неуверенно скользнули по рукаву униформы.              — Ты же видишь, я не притворяюсь, — добавил, хотя оба отлично знали, что это не совсем правда.              Врач фыркнул, бросив взгляд на наручные часы.       — Хёнджин, я на смене. Я работаю, спасаю жизни, если ты забыл.       Ответ вышел сухим, но в глазах промелькнула слабость, которую он ненавидел в себе больше всего.              — Да, спасаешь! — Хёнджин вдруг перешёл на обвинительный тон, жмурясь от обиды. — Только не мою. Ты всё время на работе, постоянно берёшь чужие смены, а тебе даже не платят за это! — он говорил быстро, слова спотыкались друг о друга, вырываясь наружу вместе с накопившимся раздражением. — Мне одиноко, Феликс. Мне обидно. Ты даже не замечаешь, как я скучаю!              Феликс замер. Он действительно не замечал. Или делал вид, что не замечает.       — Причины уважительные, Хёнджин, — сказал, пытаясь сохранить спокойствие. — Коллеги просят, как отказать? Кому-то по семейным, кто-то слёг с ангиной…              Пальцы нервно дёрнулись, будто хотели поправить волосы, но он сдержался.              — А кто спасёт меня? — тихо спросил Хёнджин без капли театральности и уткнулся лбом в шею Феликса. — От одиночества. От того, что ты всегда где-то там, а не здесь.              Феликс опустил плечи, зная этот разговор. Знакомый, как таблица умножения, бессмертно отпечатавшаяся в памяти.       — Ты взрослый человек, Хёнджин. У тебя тоже есть работа, а ещё есть друзья, хобби… — начал автоматически, но Хёнджин уже махнул рукой, отворачиваясь.              — Ладно. Дверь за собой прикрой.              Не дожидаясь ответа и реакции, он развернулся и пошёл в спальню. Плечи ссутулены, шаги тяжёлые: направлялся не в кровать, а на эшафот.              Феликс остался у входной двери, глядя вслед.              — Куда ты? — крикнул, но Хёнджин не ответил. — Хёнджин! — повторил громче, и в голосе уже звучало не раздражение, а тревога.              Из спальни донёсся приглушённый, но отчётливо пропитанный обидой голос: «Умирать».              Феликс зажмурился, тряхнул головой, а после активно растёр лицо ладонями, пока оно не начало гореть.              «Боже…» — прошептал, проводя рукой по волосам, и оставил вещи в коридоре. Он должен уйти. На работе, в автомобиле внизу его ждут, хотя предупредил, что может задержаться. Где-то кто-то действительно нуждается в помощи. Но если сейчас выйти за дверь, то всю смену будет думать о Хёнджине — о том, как тот лежит в темноте, уставившись в потолок, и намеренно страдает, накручивает как может, чувствуя себя брошенным.              Феликс сделал первый шаг — медленный, почти нерешительный, затем, преодолев невидимое сопротивление, двинулся дальше, к спальне. Дверь была приоткрыта, через узкую щель он увидел Хёнджина: тот свалился на кровать. Плечи напряжены, взгляд устремлён в пустоту — не просто отсутствующий, а полный обречённой боли, вот будто весь мир сговорился против него, и предательство это было не случайным, а тщательно спланированным и особо жестоким.       Феликс остановился на пороге, не решаясь переступить невидимую черту, и наблюдал, как грудь Хёнджина — взрослого, умного мужчины! — вздымалась в прерывистом ритме, пока тот пытался сдержать рыдания. Пальцы беспокойно теребили край одеяла, сминали, расправляли и снова сминали.       — Ты действительно умеешь выглядеть несчастным, — подытожил Феликс, стараясь вложить в голос осуждение, но просочилась уставшая нежность. — Это год актёрского мастерства сказывается или ты решился на новый уровень самобичевания?       Хёнджин не повернул головы, только губы дрогнули — пытался сдержать колкий ответ, но тело предало, выдав мимолётную реакцию. Голос, когда он наконец заговорил, был тихим, но твёрдым, без тени театральности, просто голая правда, обжигающая своей честностью:       — Это потому, что я несчастен.       Феликс бросил взгляд на свои ботинки — грязные, уличные, оставляющие тёмные следы на паркете, — и, не обращая внимания на беспорядок, который сам же устроил, вошёл в комнату. Матрас слегка прогнулся, когда он сел на край кровати, незначительная деформация стала последней каплей в чаше терпения Хёнджина. Феликс повторил то, что уже говорил не раз: «Ты взрослый человек. У тебя есть работа, обязанности, так почему ты тратишь один из своих драгоценных выходных на то, чтобы лежать здесь, как…» Не договорил, потому что не знал, с кем сравнить — с ребёнком, с раненым зверем, с приговорённым к казни? Ни одно из этих сравнений не подходило, потому что Хёнджин был Хёнджином, и его боль была уникальной, непохожей ни на что другое.       Вроде треснуть хочется, чтобы аж отлетел, а вроде пожалеть и сделать очередную скидку.       Наконец Хёнджин повернул голову, и Феликс увидел покусанные губы.       — Потому что ты не со мной, — буркнул Хёнджин.       Феликс вздохнул, закрыл глаза на мгновение и попытался собраться с силами.       — Мы уже обсуждали это, — начал то, что обсуждалось не один раз. — Моя работа — это не просто работа. Это… — но запнулся, потому что нет слов, которые могли бы объяснить, что сам до конца не понимал. — Это моя работа, Хёнджин. Я работаю. Она — часть меня.       — А я нет? — Хёнджин выпалил это громче, чем он хотел, и тут же смутился.       — Ты — другая часть, — Феликс закатил глаза. — Та, без которой я не могу дышать. Но я не могу бросить всё остальное.       Хёнджин по-детски отвернулся, но не отодвинулся.       — Знаю, — он сморщил нос. — Но я, вообще-то, постоянно подгоняю график, чтобы побыть с тобой.       Феликс положил руку ему на плечо и слегка сжал.       — Потому что ты — программист и батрачишь из дома! — не мог не возмутиться, сдерживая порыв немного врезать, чтобы и отрезвить, и вылечить. — Ведёшь себя как избалованный ребёнок, — но в голосе уже не было упрёка, засквозило виной. — Но я люблю тебя и таким.       Хёнджин что-то невнятно пробормотал, уголки губ довольно дрогнули, а в глазах мелькнуло удовольствие — не от слов, а от того, что Феликс здесь, рядом, что он касается, что его голос, пусть и недовольный, звучит только для него. Доволен, потому что Феликс не ушёл. А склонился, провёл по линии челюсти, коснулся шеи, будто проверяя пульс, но оба знали, что никакой медицины в этом прикосновении нет, лишь жажда близости, потребность ощутить. Их губы едва касались друг друга, тёплое дыхание смешивалось, и Феликс, не отрываясь, прошептал в поцелуй: «Ты же понимаешь, что где-то может умирать человек, потому что я вожусь с тобой?»       Хёнджин обвил его шею руками, притянул ближе. Пальцы запутались в волосах, и он, не открывая глаз, прошептал в ответ с заметной грешной ухмылкой: «Меня это даже возбуждает».       Феликс замер и свёл брови. Он отстранился, глядя на Хёнджина с видом, будто тот только что признался в намерении поджечь больницу или, что ещё хуже, в том, что ему плевать на последствия. Феликс прищурился, и Хёнджин сразу понял, что перегнул. Тревожно залепетал, пытаясь исправить ситуацию, вернуть всё назад, к тому моменту, когда между ними ещё не возникла эта внезапная пропасть.       — Шучу я! Шучу, я просто… — он запнулся, взгляд заметался, ища выход, а когда Феликс резко поднялся с кровати, отчаяние накрыло волной.       Теперь, если Феликс уйдёт, Хёнджин займётся настоящим самобичеванием. Заслужил.       — Ты невыносим, — Феликс помассировал переносицу, но в тоне не было злобы. Он сдался, слишком хорошо знает слабости ближнего и уже не может с ними бороться, потому что стал их заложником.       Хёнджин приподнялся на локте, наблюдая, как Феликс буравит строгим взглядом, очевидно что-то без слов требуя. И Хёнджин без понятия, чего от него надо, так что молчал, ожидая.       Феликс махнул рукой, указывая на край кровати.       — Сядь сюда.       Хёнджин моргнул, но послушно переместился, ноги только коснулись пола, как сердце забилось чаще, потому что тон Феликса изменился. Голос стал ниже, стал соблазнительно приказывающим, и это слишком волнующе. Тем более после того, как мгновение назад Хёнджин был уверен, что мужчина попросту пошлёт и уйдёт зарабатывать деньги. Феликс устроил руки на бёдрах, сжал, щупая мягкую ткань домашних штанов.       — У меня нет времени на полный осмотр. Но лечение назначить могу.       Хёнджин приоткрыл рот в беззвучном вопросе, тело с ходу напряглось, готовое: сейчас либо ударят, либо поцелуют. «Лечение?» — хотел переспросить, но Феликс уже наклонился, обжёг ухо шёпотом:       — Ртом.       Хёнджин чуть подскочил от внезапного, обжигающего прилива восторга, ведь и бить не будут, и это больше, чем поцелуй. «Феликс, ты…» — голос сорвался, превратившись в хриплый, дрожащий стон, когда пальцы Феликса сжали бёдра с намерением оставить поучительные синяки, а горячие губы коснулись шеи. Поцелуями спускаясь к ключице, Феликс наслаждался каждой секундой мучительного ожидания, каждой каплей пота, стекающей по коже Хёнджина. «Ты, кажется, внезапно поправился», — голос вибрировал от сдерживаемого смеха, низкий и бархатистый, он скользил по пылающей, влажной коже.       Хёнджин, забыв обо всём на свете — о времени, пространстве, собственной гордости, — вцепился в плечи Феликса, сминая униформу. Тело дрожало от предвкушения, дыхание сбилось, а между ног уже пульсировала тугая, горячая необходимость, требующая внимания.       — Это всё благодаря твоему профессионализму, — сдавленно ответил.       И когда Феликс, наконец, опустился перед ним на колени, сердце Хёнджина замерло, но всего мгновение, короткий зрительный контакт — рвануло биться с удвоенной силой, пытаясь вырваться из груди.       Губы блестели от поцелуев, влажные и слегка припухшие, манили Хёнджина.       — Тише, — очаровательно улыбнувшись, попросил Феликс. — Стены тонкие.       Хёнджин знал это, сам неоднократно страдал от громких соседей и их личной жизни, но уже не мог вести тише: Феликс целует через ткань штанов, слегка прикусывает. Пальцы Хёнджина тут же запутываются в светлых собранных волосах, прижимая Феликса ближе, как можно ближе, пока весь мир не сузится до этого момента и всепоглощающего желания.       Руки Феликса, опытные во всех планах, медленно приспускали штаны, освобождая твёрдый, пульсирующий член. Прохладный воздух комнаты контрастировал с внезапным, влажным жаром, который охватил Хёнджина целиком, заставив вздрогнуть. Это было требовательное, торопливое давление; губы Феликса обхватили, а язык начал быстро исследовать каждую чувствительную вену. Хёнджин не смог сдержать надорванный стон, толкнул бёдрами вверх, жаждая прорваться глубже в это долгожданное тепло.       «Феликс!» — сдавленная мольба вырвалась из горла, давая знать о животной потребности, какая не знала стыда. Феликс постоянно не дома, как бы Хёнджин не старался подогнать собственный график, Феликса постоянно нет рядом, а когда он свободен — его всегда мало. Поэтому Хёнджину вовсе не стыдно за то, что он вмешался в работу, вновь вызвал, вновь трепал нервы, требуя внимания. Сейчас Феликс на коленях между ног, издаёт непристойные звуки, влажные и сочные, скрашивая пустоту квартиры, в которой слишком давно стало одиноко. Мысли Хёнджина плыли и растворялись, всё его существо сосредотачивалось на слабом царапанье зубов, которого он почти не замечал и тем более не посмел бы возмущаться, на скольжении языка, на маленькой, но до чего приятной победе.       Феликс на мгновение отстранился, нить слюны соединила его губы с припухшей головкой.       — Скажи, что любишь меня.       Большой палец погладил влажную уздечку, размазывая слюну, и Хёнджин, заворожённый, не смел оторвать взгляд, не мог заставить себя выдавить ни звука. Но и Феликс не намеревался продолжать, лишь дразнил, делая это совершенно безжалостно. Снова наклоняясь, опаляя кожу дыханием, но не касаясь. Обещание губ парило в невыносимой близости.       Сжав матрас, сделав глубокий вдох, Хёнджин постарался так быстро, как только мог, выговорить: «Люблю тебя… всегда, чёрт возьми, и очень сильно!» И Феликс смилостивился, вновь снизошёл, вобрав длину с низким, довольным гулом, который вибрировал прямо в сердце Хёнджина, заставляя дрожать от вернувшегося удовольствия. Медленные движения, где Феликс использовал только кончик языка, кружа вокруг головки, доводили Хёнджина до безумия. Пальцы сжимали волосы, притягивая ближе, заставляя брать глубже, требуя больше. Феликс не сопротивлялся, принимал полностью, наслаждаясь пролетающими между стонами извинениями и признаниями в любви.       Каждый нерв кричал, сосредоточенный исключительно на неумолимом давлении, нарастающем внизу живота, когда кольцо губ сжималось до невозможности туго. Феликс пошевелился, одна рука соскользнула с бедра Хёнджина, чтобы обхватить яйца, нежно массируя, в то время как рот продолжал свой разрушительный ритм. По телу Хёнджина пробежала дрожь — предупреждающий знак, неудержимый порыв. Бёдра напряглись, пальцы ног поджались.       — Феликс, сейчас… я так близко, — прошептал, толкаясь навстречу.       Феликс пристально посмотрел на него, но не замедлил движения. Язык вился, массировал, губы плотно обхватили член, а горло сжималось. Хёнджин заскулил, толкнув в плечо, но Феликс не отстранился. Он продолжал, пока Хёнджин не вздрогнул, утратив силы сдерживаться.       Феликс отпустил с влажным причмоком, провёл языком по распухшим губам. Он остался стоять на коленях, наблюдая, как Хёнджин, рвано дыша, возвращается к реальности.       — Ты невыносим, — прошептал Феликс, но в голосе более ни капли раздражения, только удовлетворение от того, как Хёнджин полностью отдался ему, как теперь дыхание всё не возвращается к норме.       Хёнджин смущённо улыбнулся, протянул руку, чтобы коснуться щеки Феликса, шероховатой щетины, влаги на его коже.       — Ты тоже. Но я не жалуюсь, — в мгновение Хёнджин скривился. — А глотать зачем?       — Проверка здоровья, — хихикнул Феликс, поднимаясь. — Некоторые заболевания и инфекции способны влиять на вкус спермы.       Хёнджин округлил глаза.       — И как оно? — растерянно уточнил.       Феликс в ответ скорчил задумчивое лицо.       — Ну так… простатит может горчить, отдавать металлом, печень и почки туда же… Диабет даёт сладкий привкус, а гормональные изменения солоноватые…       — Так и скажи, что давно не спал со мной и не помнишь, как было, — перебив, разоблачил Хёнджин. Феликс хотел возразить, желая отстоять позицию, какую отстаивает не один месяц, но у Хёнджина появилась куда большая проблема: — Ты это на ком пробовал?! — выпалил, в спешке прибирая достоинство и поднимаясь, чтобы оказаться с врачом на одном уровне. — Что это у вас там за методы? Подожди, — теперь уже нахмурился, начал загибать пальцы. — Ты же не из-за этого постоянно на работе…       — Хотел бы признаться в измене, сказал бы прямо, — Феликс скрестил руки на груди, и Хёнджин вскинул голову, продолжая буравить недоверчивым взглядом. — А про это я читал. К тому же не доказано, так сказать. Диагноз не поставить, да и… Нет, ты серьёзно? — он не знает, что хуже: что любимый человек вдруг поверил в неверность или то, что поверил в возможность поставить диагноз, попробовав сперму. — Как ты себе это представляешь? Для этого, думаешь, у контейнеров для анализов ложечка?       Хёнджин, окончательно осознав, в какое положение себя загнал, отвернулся в попытке побороть стыд.       — Спишу на твой «грипп», — великодушно объявил Феликс и, подойдя со спины, обнял мужчину. — Больше так не делай.       — Я не сомневаюсь в тебе, просто ступил. Ты с серьёзным лицом перечислять начал, что я аж как-то…       — Я не про то, чтобы ты не ставил мою верность под сомнение, — без сил Феликс упёрся лбом в спину Хёнджина. — Не смей пытаться вызвать меня через диспетчера. Могла приехать Ким, к слову, она сама предложила скататься к тебе. А она бы без поцелуев и всего остального, включая градусник, воткнула в задницу шприц! Причём так, чтобы ты потом не сел.              Хёнджин, ощутив себя на мгновение неуютно, заёрзал, развернулся, чтобы нормально обнять своего крайне понимающего мужчину, попутно распинаясь: «Просто скучал… Ты всегда на работе, тебя не поймать свободным. Мы так редко видимся, а ты ещё и чужие смены на себя берёшь…»              — Вытрешь за мной полы, на вызовах мы не разуваемся, — Феликс оставил быстрый поцелуй на губах Хёнджина: — Не просто же так беру смены. Зато на следующие две неделе я весь твой.