Снова

      Она выходит замуж.       Не за него.       Снова.       В первый раз она рассказала ему по секрету — потому что он ее лечащий врач, и он заполнял бумаги под ее диктовку, и она очаровательно покраснела, пролепетала «Подожди, тут… ошибка» и положила свою руку поверх его.       Перо замерло в пальцах, он чуть наклонил голову, словно поощряя продолжить, и она, прикусив губу, пояснила со смущенной улыбкой:       — Дело в том, что я замужем.       Вот так просто — шесть слов, одна галочка в нужном поле, имя ее сводного брата в графе под сноской.       Это было просто и очевидно, и он откуда-то знал, что этим все и закончится, еще десять лет назад, когда уезжал из Линкона, толком не осознавая, что вовсе не преследует свою мечту, а оставляет ее позади.       Оставаться ее врачом и другом было ни разу не так просто. Не так просто было врать Жозефине и вежливо улыбаться, когда она зазывала его в гости, нахваливая умение внучки готовить. И это не было преувеличением, вовсе нет — просто старалась она не для него.       Для него у нее был запас теплых улыбок без намека на большее, был щебет о том, как она соскучилась по Калебу, что улетел на очередную миссию. С ним она была до безобразия искренна, делясь своей маленькой идиллией, в которой Зейну отводилась роль друга детства — и баста.       Смерть Калеба и Жозефины уничтожила ее идиллию — уничтожила ее саму, оставила только поломанную оболочку, которая цеплялась за Зейна, как за последний столп, призрак всего, что не сбылось.       И когда на дне ее глаз появился проблеск чего-то помимо слез, ледяная стойкость Зейна дала трещину. Уступила место призрачной надежде, что, может быть, в этот раз все будет иначе — ведь он остается рядом, он все еще ниточка к ее прошлому…       Он оставался — уехала она сама. Не позвонила и не оставила сообщения, просто в один день растворилась в воздухе, обратившись гудками после “Абонент временно недоступен” и прочерком в графе “местоположение” в очередном отчете Ассоциации Охотников. Канула в небытие вслед за своей первой любовью, чтобы как ни в чем не бывало вернуться две недели спустя.       Но вернулась она уже другая — с блеском в глазах ярче прежнего, с вкрадчивыми интонациями и неожиданно сильной привязанностью к воронам. И на ее лицо все еще набегала туча, и глаза стекленели, когда в разговоре всплывали имена Калеба и Жозефины, и она по-прежнему носила на шее медальон с яблоком, но…       Но иногда она улыбалась, бросая короткий взгляд на экран телефона, и с нарочитой небрежностью упоминала некоего “Ская”. Исчезала на день-два-три, возвращалась с диковинками, улыбкой на губах и засосами на шее.       Зейн и рад бы их не видеть, рад бы не знать — но он ее врач. Она вздрагивает и смеется — “Ой, холодно!”, когда он касается ее стетоскопом там, где другие прижимались губами.       Зейн и рад бы не знать ни-че-го, но он все еще ее друг, с которым она делится всем, чем может. Последний оплот ее прошлого, ниточка, что сшивает разные грани ее личности — к кому еще она могла обратиться с такой простой, но важной просьбой отвести ее к алтарю?       — В этот раз я хочу, чтобы все было по-другому, — говорит она, поглаживая на пальце помолвочное кольцо.       Зейн, как настоящий друг, не отказывает — хотя для него все как было, так и осталось.       Она снова выходит замуж — и снова не за него.