Scents and Sensibility

***

                     Библиотека университета Сонгём пахла старыми книгами, пылью и… страхом. Вэн Джунхуэй мог различить этот сладковатый, приторный запах, маскируемый под ароматом кофе и чернил. Он сам был его источником. Страх, что кто-то почувствует, узнает, поймет. Омега. Он сидел в самом дальнем углу, заваленный учебниками по квантовой физике, как крепостной стеной. Двойная доза блокаторов запаха глушила его естественный аромат, превращая его в нейтральную, ничем не примечательную единицу. Он был здесь, чтобы учиться, а не чтобы стать чьей-то игрушкой, чьим-то трофеем из-за дурацкой биологии. Именно поэтому, когда тень упала на его стол, он даже не поднял головы. — Новенький, да? — раздался голос. Глубокий, бархатный, с легкой хрипотцой, которая заставляла что-то в животе Джунхуэя сжиматься. Голос Альфы. Джун поднял взгляд. Над ним стоял парень. Высокий, с идеально уложенными пепельными волосами, в дорогом свитере, который мягко облегал его широкие плечи. Он улыбался, но в его глазах не было дружелюбия. Был голодный, хищный интерес. — Бу Сынгван, — представился он, не протягивая руки. Его взгляд скользнул по стопке книг. — Физик. Интересно. От тебя пахнет… ничем. Джунхуэй почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Вэн Джунхуэй. И я занят, — он намеренно сделал свой голос плоским, безжизненным, вернулся к учебникам. Сынгван рассмеялся. Тихим, довольным смехом. Он облокотился о стеллаж, вторгаясь в его личное пространство. — Вот в чем дело, Джунхуэй-ся. Ничего — это тоже запах. И он тут самый заметный. Все альфы в радиусе километра пахнут агрессией, амбициями, тестостероном. Все омеги — сладостью, покорностью, страхом. А ты… Ты как чистый лист. Или как стерильная комната. Это невозможно. И потому — безумно интересно. — Поздравляю с обостренным обонянием, — отрезал Джун, переворачивая страницу с таким грохотом, что соседний студент вздрогнул. — Теперь отстань. Но Сынгван не отставал. Он стал его тенью. Появлялся в той же столовой, записывался на те же факультативы, «случайно» оказывался в одном лифте. Его флирт был не цветами и комплиментами. Он был атакой. — Твои уши краснеют, когда ты сосредоточен, — заметил он как-то раз, когда Джун решал сложную задачу у доски. — Мило. Как у кролика. — Заткнись, — прошипел Джун, чувствуя, как жар заливает его щеки. — А еще ты стискиваешь зубы, когда злишься. Прямо как сейчас. Боишься, что от тебя хоть что-то пахнет? Он был невыносим. Назойливый, самоуверенный, красивый чертов альфа, который, казалось, получал удовольствие от того, что выводил его из равновесия. Но хуже всего было то, что в тишине ночи Джун ловил себя на мысли о его запахе. Не о том альфа-аромате, который он, должно быть, источал, а о том, что пробивался сквозь него — нотки дорогого парфюма, свежего белья и чего-то теплого, почти съедобного, как карамелизированный сахар. Он ненавидел себя за то, что запомнил этот запах. Переломный момент наступил в пятницу вечером. Джун возвращался из лаборатории, когда его застал ливень. Он промок до нитки и, проклиная все на свете, забежал в ближайший кофе-шоп. И там, за столиком у окна, с чашкой капучино в руке, сидел Бу Сынгван. Их взгляды встретились. Джун попытался развернуться и уйти, но было поздно. — Джунхуэй-ся! Какая удача! — Сынгван поманил его. — Садись, просохнешь. Ты выглядишь как промокший котенок. Джун, костенея от холода и злости, подошел. — Я не котенок. — Ага, конечно, — Сынгван ухмыльнулся. — Ты больше на раздраженного ежика похож. Весь колючий. Джун сел, скрестив руки на груди. Вода с его волос капала на стол. Он дрожал. И тогда он почувствовал это. Сначала слабый, едва уловимый шлейф. Пропитанная дождем одежда, видимо, ослабила действие блокаторов. Запах влажной кожи, и под ним — тонкий, как первый вздох весны, аромат цветущей сливы и зеленого чая. Его собственный, настоящий запах. Сынгван замер. Его улыбка исчезла. Его зрачки расширились, поглощая радужную оболочку. Он медленно, почти ритуально, поставил чашку и наклонился через стол. — Так вот ты какой, — прошептал он, и его голос стал низким, хриплым, полным животного изумления. — Омега. Но… не такой, как все. Ты пахнешь не сладостью. Ты пахнешь… тишиной. Садом после дождя. Прохладой и покоем. Джунхуэй попытался вскочить, но Сынгван был быстрее. Его рука легла на его запястье, удерживая его на месте. Прикосновение было обжигающе горячим. — Не убегай. Пожалуйста. В его голосе не было привычной насмешки. Была мольба. И что-то еще… благоговение. — Отпусти меня, — голос Джунхуэя дрогнул. — Я не могу, — честно признался Сынгван. Его большой палец начал водить по внутренней стороне его запястья, по тому месту, где пульсировала жилка. Это было нежное, гипнотическое движение. — Я искал этот запах всю жизнь. Я не знал, что ищу, но теперь я понял. Это ты. Они смотрели друг на друга через стол, пока за окном лил дождь. Мир сузился до этого взгляда, до этого прикосновения, до этого аромата, который теперь витал между ними, нежный и неотвратимый. Сопротивление Джунхуэя таяло, как лед под лучом солнца. Он устал бороться. Устал прятаться. — Почему я? — тихо спросил он. — Потому что ты не идешь на поводу, — так же тихо ответил Сынгван. — Потому что ты заставляешь меня добиваться. Потому что твой запах… он не зовет меня завоевывать. Он зовет меня домой. Он поднялся, не отпуская его руки. — Пойдем. Я отведу тебя. Ты промок. Они шли под одним зонтом, плечом к плечу. Молчание между ними было густым, насыщенным, как сам воздух после грозы. Они дошли до общежития для иностранных студентов, поднялись на его этаж. Джунхуэй дрожащей рукой пытался вставить ключ в замок, но Сынгван взял его руку в свою, остановил, и мягко отнял ключ. — Позволь мне, — сказал он, и его голос был так близко к его уху, что Джунхуэй вздрогнул. Дверь закрылась. Они стояли в темноте крошечной комнаты, слыша только собственное дыхание и стук дождя по стеклу. Запах Джунхуэя, больше не сдерживаемый улицей, заполнил пространство, смешиваясь с насыщенным, карамельно-пряным ароматом Альфы. Сынгван медленно, давая ему время оттолкнуть себя, прижал его к двери. Его руки уперлись в дверь по бокам от его головы. — Можно? — он прошептал, его губы были в сантиметре от губ Джунхуэя. Тот не ответил словами. Он просто кивнул, закрыв глаза. Первый поцелуй был не огнем и страстью, а вопросом и ответом. Это было бесконечно нежное, исследующее прикосновение. Губы Сынгвана были удивительно мягкими. Они скользнули по его губам, пробуя, узнавая. Затем он усилил давление, и его язык коснулся линии губ Джунхуэя, прося разрешения. Джун открылся для него с тихим, сдавленным стоном, который он так долго держал в себе. Это было подобно падению. Поцелуй углублялся, становясь влажным, жадным, но все таким же контролируемым. Сынгван не спешил. Он вкушал его, как изысканное вино. Его руки сошли с двери и опустились на его плечи, шею, в волосы. Он снимал с него мокрую куртку, затем свитер, прикасаясь к коже под ними с таким благоговением, будто разворачивал бесценный дар. — Ты так прекрасен, — бормотал он между поцелуями, его губы скользили по его щеке, челюсти, шее. — Я так хотел узнать твой вкус. Джунхуэй, обычно такой сдержанный, отвечал ему с такой же страстью. Его руки вцепились в свитер Сынгвана, сминая дорогую ткань. Он тянул его ближе, чувствуя, как твердое, мускулистое тело Альфы прижимается к его более хрупкому телу. Он откинул голову, обнажая горло, в немом, инстинктивном жесте доверия, и Сынгван с глухим стоном впился губами в это нежное место. Они переместились на кровать, сбрасывая с себя остатки мокрой одежды. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь занавеску, Джунхуэй видел, как Сынгван смотрит на его обнаженное тело — не с голодом хищника, а с восхищением коллекционера, нашедшего утраченный шедевр. — Ты весь дрожишь, — прошептал Сынгван, покрывая его своим телом. Его вес был не тяжестью, а обещанием безопасности. — Не от холода, — честно признался Джун. Сынгван улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка, которую Джун когда-либо видел на его лице. — Я знаю. Его прикосновения были неторопливыми, мастерскими. Он изучал каждую клеточку его кожи, каждый изгиб, каждый шрам. Его губы, язык и пальцы выискивали все те места, которые заставляли Джунхуэя выгибаться и стонать, теряя остатки стыда и контроля. Когда его пальцы нашли его вход, Джун вскрикнул, впиваясь ногтями в его спину. — Тише, тише, все в порядке, — успокаивал его Сынгван, его движения были медленными, продуманными, пока тело Джунхуэя не привыкло к нему, не начало требовать большего. Когда он вошел в него, мир для Джунхуэя перестал существовать. Осталось только это чувство — полное, жгучее, невыносимо правильное. Сынгван не начинал двигаться сразу. Он просто лежал, прижавшись лбом к его лбу, их дыхание смешивалось. — Ты принимаешь меня всюду, — прошептал он, и в его голосе было изумление. — Вся моя сумасшедшая, навязчивая, альфская сущность… и ты принимаешь ее. И тогда он начал двигаться. Это не было яростным натиском. Это был танец. Медленный, чувственный, глубокий ритм, который выбивал из Джунхуэя все новые и новые звуки — тихие стоны, сдавленные рыдания, его имя, повторяемое как мантра. Сынгван не сводил с него глаз, читая каждую эмоцию на его лице, подстраиваясь под него, находя тот самый угол, который заставлял Джунхуэя визжать, и тот ритм, что сводил его с ума. Они достигли пика вместе. Волна наслаждения накрыла Джунхуэя с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он кричал, впиваясь в плечо Сынгвана, в то время как его собственное тело сжималось в экстатическом спазме. Сынгван, с глухим, хриплым рыком, излился в него, его тело на мгновение окаменело, а затем рухнуло на него, тяжелое и удовлетворенное. Они лежали, сплетенные, слушая, как их сердца успокаиваются, а дождь за окном стихает. Запахи их тел смешались в один — слива, чай, карамель и что-то новое, что принадлежало только им двоим. Сынгван первым нарушил тишину. — Твои блокаторы кончились, — констатировал он, его голос был сонным, довольным. — Да, — ответил Джун, прижимаясь к его груди. Ему было все равно. — Больше не покупай. Джунхуэй откинул голову, чтобы посмотреть на него. — А что будем делать, когда у меня начнется течка? Или когда другие альфы… Сынгван перевернул его на себя, чтобы он лежал сверху, и посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не осталось и тени насмешки. Была только абсолютная, первобытная уверенность. — Пусть попробуют подойти. Ты думаешь, я позволю кому-то еще почувствовать этот запах? — Он провел пальцем по его губам. — Ты мое самое большое открытие, Вэн Джунхуэй. И я никому тебя не отдам. И впервые с тех пор, как он приехал в эту страну, Джунхуэй почувствовал себя не беглецом, а тем, кого нашли. И это чувство было страшнее и прекраснее, чем он мог себе представить.                     

***