Уязвимость

***

Если бы Антона попросили охарактеризовать Диму одним словом, первое, что пришло бы ему в голову — это "импульсивность". Уже потом, когда с губ слетит тёплая усмешка, он скажет, что "шашлык" — соответственно обретённому от Антоновых рук прозвищу, мол: "я не забыл, я не такое дерьмо, но считать забавным я это всё равно продолжу". Поэтому резкие скачки Димы от относительного покоя до едкой язвительности не были чем-то сверхъестественным, чего совершенно невозможно было предугадать. Дима — это про въевшуюся в кожу колкость, неосознанный им же страх где-то на дне зелёных глаз и неправильно раставленные приоритеты. Однако Дима и про огонь с заразительным энтузиазмом впридачу, звонкий смех, периодически мелькающую во взгляде неподдельную любовь — в платоническом её смысле. Антон раньше мог сказать о том, что Дима достаточно предсказуем, но... Но когда Дима — трезвый, как стёклышко, с полыхающей яростью во взгляде и крепко сомкнутыми зубами — мажет кулаком в линию чужой челюсти, Антон себя чувствует так, словно в жаркий летний день на него свалили сугроб леденящего снега. Он не может вспомнить, когда был настолько растерян. У Побрацкого от злости на лбу вспыхивает венка, костяшки на руках становятся белыми — Антон предполагает, что коротко постриженные ногти впиваются в ладонь чуть ли не до мяса. — Чего стоишь как вкопанный, урод ебливый? — Рычит, дышит часто. Антону кажется, что он слышит его чрезмерно повышенное сердцебиение. Звёздочкин парировать не успевает, даже по имени оторопело назвать: следующий удар куда-то в солнечное сплетение сбивает с ног прям на влажный после дождя асфальт. Невольный, резкий выдох разносится эхом по безлюдному переулку. Он рефлекторно жмурится, а когда открывает глаза — колено целится куда-то в район подбородка. Неподалёку, зажигаясь, мигают уличные огни. Антон, внезапно собираясь, предотвращает атаку, заставляя Побрацкого ненароком стукнуться задницей о землю. Долю секунды Антон видит на чужих руках кровоподтёки, осознаёт, насколько Дима в моменте не ощущает боли, или вовсе не обращает на неё внимания. Всё внимание на нём, на Антоне, который, почему-то, совершенно не сопротивляется, когда тот окончательно валит его и проезжается по скуле, задевая благородный нос. — Решил поиграть в благотворительность? — Дима брызжет ядом, невесело усмехается. — Поводиться с непутёвым мальчиком из многодетной и не самой обеспеченной семьи, да? Звёздочкин морщится от боли, но в глаза смотрит прямо, с неозвученным вопросом. — Всё ради репутации, да, — у Побрацкого из глотки вырывается клокочущий, чуть ли не истерический смех. — Я-то думал, что для тебя не компания и всё удивлялся, чё ты со мной возишься... Зелёные глаза бегают из сторону в сторону, не зная, куда приткнуть своё внимание. Дима откровенно ржёт во весь голос, расцарапывает растерзанные в ходе падения ладони, на периферии замечая, как у Антона из носа широкой линией стекает багровая кровь. И Побрацкий, не отдавая себе отчёта, большим пальцем почему-то решается стереть её — грубовато, по-свойски, только размазывая сильнее по аристократически-бледному лицу. — И представляешь, мы действительно друг другу нахуй не сдались, — как-то ужасно оптимистично сообщает Дима, закашливаясь. — Дим... — Осипше, жалко зовёт его Антон, физически на себе ощущая ту боль, что сквозит в отчаявшемся голосе Побрацкого. — Доволен тем, что потешил своё эго? — Дима последнее слово чётко делит. — Нравится наблюдать за тем, как человек тебе душу наизнанку выворачивает из-за того, что к нему отнеслись хоть как-то человечно, да? Побрацкий Звёздочкину в глаза вдруг смотрит совершенно открыто, будто демонстрируя: вот — я, ты ведь знаешь, и даже сейчас я от тебя не могу спрятаться, потому что ты что-то странное со мной сотворил и, наверное, в какую-то из похмельных ночей вынул кусок мозга, отвечающий за самосохранение, а теперь, Антон, будь добр — пожинай плоды. — Согласен, чувствовать, что хоть кто-то у тебя под контролем, приятно. Особенно тот, кто тебя слабее. Дима замахивается от плеча, чтобы окончательно превратить чужое лицо во что-то совершенно неприглядное. И вдруг останавливается на полпути. Антон не предпринимает никаких попыток, чтобы себя защитить. Смотрит, проявляет уязвимость такую, что по спине табуном пробегаются мурашки. В янтарном взгляде нет ни намёка на те нерушимые стены, что для других Звёздочкин выстраивает кирпичик за кирпичиком, в понимании неважных для него людей представляясь несколько иным человеком. Побрацкий не может найти в себе сил на глубокий вдох: искренность — в ожидании и принятии боли от его, Диминых, рук, в ненавязчивой, тёплой нежности, в каком-то проявлении доброты, выбивающим из под ног почву. "Если хочешь бить — бей, — так и читается в том, как просто смотрит на него Антон. — Ты имеешь право." Рука, зависшая в воздухе, подрагивает. За ней — обветренные губы. Из груди вырывается громкий всхлип, затем ещё один, а потом Дима — вот такой вот, нависший над Антоном, заходится в практически беззвучном рыдании. Ругается, неразборчиво браня Звёздочкина, но не скрывает своё пульсирующее болью, болезненным огнём и родным беззлобно-насмешливым взглядом, сердце. Антон в ласковых объятиях старается не разорвать его по глупой неосторожности.