Вечный закон

В ту ночь больше уже никто не спал. Нужно было что-то сделать с телом. Я не придумал ничего лучше, чем позвонить на горячую линию КЧС — скорее всего, погибшая девушка все-таки была Гостем. «Уберите тело в черный пластиковый пакет, убедитесь, что он плотно запечатан или завязан — и выставите на крыльцо. Благодарим вас за содействие!» Вот так — ни похорон, ни звонка родственникам. Не знаю, что там они делают с телами — сжигают или разбирают по кусочкам в своих лабораториях — но точно не церемонятся с соблюдением всех порядков. Набравшись мужества, я провел в ванной еще мучительные полтора часа, пытаясь избавиться от следов случившегося. От запаха крови и духоты кружилась голова, а от прикосновения к холодной коже мертвого тела меня чуть не стошнило. Есенин, как мне показалось, был не меньше моего потрясен произошедшим и сразу же скрылся в гостиной. Я понимал, что он не обязан помогать, и старался игнорировать свербящее чувство досады. Но все-таки было в его поведении какое-то малодушие, что ли. Сергей сначала наблюдал за мной из коридора, но затем, после моей второй безуспешной попытки перетащить тело, присоединился ко мне, не проронив при этом ни слова. Некоторое время мы так и провели молча. Усилием воли подавив очередной рвотный позыв, я наконец озвучил мысли, не дававшие мне покоя последние полчаса. — Это, пожалуй, самое отвратительное, что я видел в своей жизни, — как бы между прочим начал я. — Меня тут уже чуть не вывернуло наизнанку пару раз, а тебе хоть бы что. И когда она, ну… Когда это только случилось, ты тоже оставался спокойным. Поражаюсь такому самообладанию. Я понимал, что мои слова могли звучать как обвинение, как будто я подозреваю его в чем-то. Впрочем, так оно и было: хладнокровие Сергея казалось каким-то неестественным, даже жутким. Наверное, именно так ведут себя те люди, которые часто сталкиваются с чужой смертью. — П-приходилось видеть и хуже, — тихо отозвался он, подтверждая мои догадки. — К-когда все т-только началось, я тоже п-переживал. Потом привык. Интересно, как много времени пройдет до того момента, когда я тоже потеряю чувствительность к таким вещам? От мысли, что мы все, скорее всего, совсем скоро станем воспринимать гибель людей, насилие и жестокость как что-то обыденное, становилось не по себе. Но я отчетливо понимал, что именно так оно и будет. — Да и… Разве тебе не к-кажется, что теперь б-быстрая смерть — едва ли не лучший исход? Я не ответил на его вопрос — только с бесполезным усердием начал тереть бордовое пятно на кафеле. От этих слов мне стало только хуже.

***

Когда уже начало светать, мне удалось подремать час или два, но проснулся я еще более разбитым. По привычке заглянул в гостиную — оба моих гостя были там. Сергей свернулся в углу дивана, как будто стараясь занимать как можно меньше места, и, кажется, спал. Он так и не снял свою потасканную куртку — я вообще не мог вспомнить, видел ли я его без нее за эти два дня. Было заметно, что он и во сне дрожит от холода, и мне стало даже как-то жалко его. Я подумал, что можно было бы поискать ему какие-то другие теплые вещи, или достать старенький масляный обогреватель. Это, конечно, разозлило бы Есенина — мы с ним изнывали от духоты и жары, которая едва спадала ночью. Но мы-то могли уйти в другую комнату, а тут человек явно мучается. Хотя что-то подсказывало мне: если бы все решалось так просто, Сергей сам бы давно об этом позаботился. Кажется, он говорил, что это связано не с температурой как таковой, а какими-то проблемами на уровне физиологии — но я в этих объяснениях толком не разобрался. Странное дело, конечно… Есенин не спал, но в мою сторону даже не повернулся. Мне казалось, что от напряжения между нами даже воздух стал каким-то плотным, но, честно говоря, я не понимал, чем заслужил его немилость. Когда я подошел ближе, то почувствовал сильный запах спиртного — это отчасти объясняло такое странное ко мне отношение. Я, впрочем, вообще не злился на него: ни за выпитый алкоголь, ни за то, как он усердно избегал разговора о произошедшем. Мне все же удалось перекинуться с ним парой фраз, но каждое мое слово как будто еще больше раздражало мужчину, и в конце концов он прямо и довольно грубо попросил оставить его в покое. Я и не настаивал на откровениях. Мне просто не хотелось, чтобы в доме появился второй за сутки труп. После гостиной я направился на кухню — беспризорницы там уже не было. Ну какова дура! Хотя, будь я ребенком, тоже не захотел бы оставаться в доме, где кто-то ночью пустил себе пулю в лоб. Я и будучи взрослым-то не особо был рад такой перспективе, но выбирать не приходилось. Может, мне стоило последовать примеру Есенина и тоже напиться? Реализовать это намерение я не успел — в кухню зашел Сергей. Он занял ближний к двери стул и как-то беспокойно поглядывал на меня, словно не зная, с чего начать разговор. Мне показалось, что Сергей выглядел еще более взъерошенным, чем обычно, — я был почти уверен, что он проснулся от сердитого бормотания соседа и поспешил ретироваться на кухню, не дожидаясь очередного колкого комментария в свой адрес. Отношения у них с Есениным как-то с самого начала не заладились. — Ты вообще эту куртку не снимаешь, что ли? — первым нарушил я неловкую паузу и расположился напротив него. Судя по тому, как Сергей поджал губы и отвел взгляд, начал я вообще не с той темы, которую он хотел бы обсудить. — Н-нет, я б-боюсь, что мне так станет только холоднее, — он сделал паузу, продолжая смотреть куда угодно, только не на меня. — Даже на палящем солнце моя кожа только сгорает, но лучи не г-греют. — И тебе совсем ничего не помогает? — я нахмурился, вся эта история казалась мне все более странной. Сергей отрицательно покачал головой. — Я даже не п-понимаю, холодно ли мне на самом деле. Как будто мое т-тело умеет чувствовать только это, и ничего больше. Я б-боюсь, что д-даже не замечу, если буду по-настоящему умирать от холода, потому что всегда чувствую себя до смерти з-замершим. Н-наверное, если бы моему телу и п-правда было постоянно так невыносимо х-холодно, я бы уже умер. Но, как видишь, я все еще жив. Видимо, мои ощущения не имеют ничего общего с реальностью. Он наконец поднял на меня глаза, и, видимо, поймав мое озадаченное выражение лица, быстро добавил: — М-можешь сам убедиться, если не в-веришь. Сергей протянул мне руку. Я неуверенно прикоснулся к внутренней стороне запястья — его кожа на самом деле была теплой. Может быть, немного прохладнее, чем могла бы быть у человека, который носит зимнюю куртку в убийственную жару, но не более. Во всяком случае, это ощущалось как прикосновение к чему-то живому, и мне даже показалось, что я почувствовал едва уловимый ритм пульса. — Вроде бы кожа теплая, — заключил я. — Это у тебя всегда так было? — Д-да, — кивнул Сергей, — п-почти. С возрастом стало хуже. Наверное, надо было как-то ему ответить, сказать, что это, должно быть, очень тяжело — всю жизнь не доверять собственному телу и постоянно чувствовать себя на грани смерти. Но все варианты, которые приходили мне в голову, казались какими-то неуклюжими, и я промолчал. — Д-давно ты в этом доме живешь? — мой собеседник сам сменил тему, по-видимому, не ожидая от меня реакции, за что я был ему благодарен. — Я вырос здесь, это дом моего отца, — ответил я, откидываясь на спинку стула и разглядывая потолок. Знакомая паутина трещин расходилась от плинтуса, и, кажется, за годы моего отсутствия заметно разрослась. — Не сильно я рад такому наследству, честно говоря. Отношения у нас были довольно паршивые, и последние годы его жизни мы даже не общались. Он умер пятнадцать лет назад, и дом сразу мне достался. Но вернулся я сюда далеко не сразу. Дыра тут, конечно, та еще… Тоскливо — хоть вешайся. Мне вспомнилось лицо отца. Мы были сильно похожи, и это всегда меня раздражало — как и все остальные черты, которые нас объединяли. — З-зачем же ты т-тогда сюда переехал, если тут так п-плохо? Я уже начинал привыкать к манере Сергея задавать вопросы в лоб. Было непохоже, что он стал бы на меня давить, уйди я от ответа. А так были хоть какие-то шансы, что я что-нибудь расскажу о себе — первым я откровенничать бы не стал. — У меня была жена, Вера. Она умерла шесть лет назад, — я запнулся, удивившись своей внезапной искренности, но все же продолжил. — От онкологии. Когда ее не стало, у меня все под откос пошло. Работу потерял, из квартиры выселили. Друзей у меня немного, и податься было больше некуда. Сергей ничего не ответил. Он начал обкусывать ногти — значит, занервничал. Я довольно быстро подметил за ним эту привычку. Еще в первый день его пребывания в доме я с тревогой и некоторым отвращением обнаружил, что пальцы у него были искусаны чуть ли не до мяса. Тогда я ничего об этом не сказал, и сейчас промолчал тоже — не делать же замечание взрослому человеку, в самом деле. Сейчас Сергей, видимо, не совсем понимал, как правильно ответить на мое откровение, и мучительно пытался что-то придумать. Я благосклонно сменил тему. — А ты сам-то тут как оказался? Живешь в городском районе? — Нет, — быстро ответил он с заметным облегчением, — пока было мирное время, я жил в соседнем городе, побольше. Но там неспокойно стало, вот я и уехал, п-пока была возможность. Я вообще астрофизикой з-занимался. Когда все началось, нас первыми и п-прижали… Причем еще за п-пару месяцев до того, как официальные сообщения о вспышках появились. Он еще зачем-то добавил название научно-исследовательского института, в котором работал. К своему удивлению, я осознал, что аббревиатура оказалась мне знакомой. То ли читал об этом месте в газете, то ли кто-то из бывших друзей тоже там работал. Вот только институт этот находился в Петербурге, почти в пяти тысячах километров отсюда. — Это ж в Питере. Тоже мне — соседний город! — от удивления я аж присвистнул. — Туда ехать несколько дней на поезде надо отсюда, ты в курсе? Сергей как-то неопределенно пожал плечами. Что-то не клеилось в его истории… — А семья, родные? Есть у тебя там кто-то? Он покачал головой. — Н-нет, я один жил. П-пока был маленький, меня бабушка воспитывала. Мы п-перестали общаться, как только я съехал, — мне показалось, что на этих словах он как-то грустно ухмыльнулся, — считала, что я веду распутный образ жизни. П-позор семьи, и все т-такое. Я не без удивления посмотрел на него. Представление о Сергее, которое я успел составить за несколько дней нашего знакомства, с «распутным образом жизни» никак не увязывалось. — Что же ты там такое делал? Расчеты подгонял? — я попытался пошутить, но вышло это, по-видимому, неуклюже. Сергей в ответ нахмурился. — Фальсификация д-данных — это вообще-то серьезное нарушение, за т-такое из науки в-выгоняют, — мне показалось, что в голосе моего собеседника прозвучали нотки обиды, как будто я взаправду обвинял его в низком и недостойном поведении. Я пожал плечами. Его реакция только подкрепила мои догадки о том, что наши представления о распутстве разительно отличались. Мы еще некоторое время говорили о чем-то неважном, избегая личных тем — кажется, нам обоим было так гораздо спокойнее. Когда мы разошлись, я с тревогой подумал, что после этого разговора у меня возникло к Сергею еще больше вопросов, чем раньше.

***

Ночью состоялась моя первая встреча с представителями КЧС. Я заприметил их отряд еще из окна в коридоре, но до последнего надеялся, что мой одинокий дом они обойдут стороной. Когда все-таки раздался решительный стук в дверь, я уже заранее знал, кто будет стоять на пороге. Они и правда носили желтые защитные костюмы и противогазы, каждый был вооружен винтовкой. Все как в новостных репортажах. Надо было признать, что вид у отряда был довольно внушительный, и во время разговора агенты Комитета держались уверенно, даже несколько надменно — явно чувствуя свою власть. — Нам только один человек нужен, — голос у агента был совсем молодой. — Давайте быстро только. Он настоял на том, чтобы я открыл дверь — мол, переговариваться через нее им по протоколу не положено. Я с сомнением помедлил, и его рука сразу предостерегающе потянулась к винтовке. Кажется, в протоколе имелись и четкие инструкции на случай отказа от содействия. — Мне, что ли, вещи идти собирать? Ключи от дома кому сдавать, вам? Или под ковриком оставить? — я надеялся, что в моем голосе слышалась ложная уверенность и агент все-таки уйдет. — А вы владелец дома? Нет, оставайтесь здесь, — абсолютно невозмутимо ответил он. — Да вы не нервничайте: пару недель у нас человек побудет — мы тесты проведем, документы оформим, потом отпустим. Все включено, так сказать. Он глухо рассмеялся. Я в ответ даже не улыбнулся. — Некого у нас забирать. Все свои и в тестах не нуждаются. — Послушай, мужик, — голос агента посерьезнел, — знаешь, сколько тут вас таких, отважных? У нас распоряжение Комитета есть, мы его выполняем. А вы, гражданские, не мешайтесь. Мы только на благо вам же и пашем. Представляешь, как я вымотался за сегодня? А мне ведь даже покурить нельзя — проверки эти долбанные каждый день. Так что давай не выделывайся и зови уже кого-нибудь. В ответ я только промолчал. Судя по резкой смене тона, терпение у посетителя уже было на исходе. Я подумал, что следующей за такой жалостливой просьбой обычно следует прямая угроза. — Или ты из Гостей кого-то у себя тут укрываешь? Я усмехнулся. Насчет угрозы я не ошибся. — Знаешь, сколько мы уже трупов нашли таких вот сердобольных хозяев? Эти твари же ведут себя совсем как люди. Вежливые такие, покладистые. Смирненько сидят, пока одни в доме. Пригреешь вот так змею на груди, чуть-чуть бдительность ослабишь, а она — прыг, и в горло тебе вцепится. Глазом моргнуть не успеешь. В голову невольно полезли мысли о Сергее. Вот кто-кто, а он-то точно «сидел смирненько», оставаясь самым подозрительным из моих жильцов. Но они же с Кассиршей никого не убили, хотя возможности были… Я понимал, что этот аргумент был довольно слабый, но почему-то цеплялся за него до последнего. Может быть, стоило просто выдать его КЧС — и снять с себя этот груз? Как назло, почему-то именно в тот момент, когда я об этом подумал, в коридоре показался Есенин. Он наверняка понял, с кем и по какому поводу я веду переговоры, и решил самолично принять в них участие. Я жестом попытался отослать его обратно в комнату, но было уже поздно. — О, гражданин, вы-то с нами и пройдете, — агент заметно повеселел, кажется, ему уже не терпелось отсюда уйти. — Это с хрена ли? — возмущенно ответил Есенин. — Потому что это приказ. А в случае неповиновения все проживающие в доме признаются Гостями или содействующими им лицами, и будут ликвидированы. — Какие-то откровенно дерьмовые у вас правила, — сухо отметил Есенин. Мысленно я молился, чтобы он заткнулся и не лез на рожон, но было уже поздно. Агент снял с плеча винтовку, явно давая понять, что дальше разговаривать он не намерен. Есенин сверлил меня взглядом, ища поддержки. Может быть, он даже ожидал, что сейчас я сдам Сергея вместо него. Я молчал. Молчал, когда агент грубо взял его за плечо и вывел на улицу. Молчал, когда Есенин процедил что-то грубое в мой адрес вместо прощания. В груди мучительно жгло от стыда за себя, но я так и не смог посмотреть Есенину в глаза, когда его уводили. Я не хотел решать, кому из них двоих оставаться в доме. Так хотя бы получалось, будто Есенин просто случайно подвернулся под руку агенту, сам нарвался на неприятности, а я тут совсем ни при чем — никого из них не выбирал. Каким же я все-таки был трусом. Всегда им был.

***

Я столкнулся с Сергеем в коридоре. Он стоял у окна, выходившего на поле за домом, и смотрел куда-то за горизонт. Я понял, что он слышал весь разговор — знал, что Есенина забрали. Некоторое время мы стояли молча. Я вглядывался в его лицо, пытаясь уловить хотя бы тень эмоции. Сергей выглядел так же отстраненно, как и обычно, будто его мысли были совсем не здесь. При тусклом свете луны он казался еще более бледным, каким-то совсем болезненным и неживым. — Сергей, — я сам удивился тому, как прозвучал мой голос, будто это и не я говорил вовсе, — скажи… ты человек? Он помолчал, прежде чем ответить, всматриваясь куда-то вдаль. — Знаешь, по ночам в поле трава шелестит так страшно — будто шепчет кто-то. После этих слов он повернулся ко мне и долго смотрел прямо в глаза. На его лице мелькнула тень улыбки — так взрослые снисходительно улыбаются маленькому ребенку, который наконец справился с простейшей задачей. Больше мы ничего друг другу не сказали. Я первым отвел взгляд и направился к двери. Хотелось курить.