Overdrive

Я прислоняюсь щекой к прохладному и шершавому дереву закрытой двери в дальнем коридоре базы. Она выкрашена серой краской, с едва заметной сетью трещинок. Я провожу по ним указательным пальцем. Медленно, очерчивая каждую. Я знаю их расположение наизусть. Я часто стою вот так в темноте, ночью у его комнаты, успела изучить все детали. Я никогда не стучу, не обозначаю своё присутствие. Просто... слушаю. Потому что не могу иначе. Мне нужно знать, где он и что делает. Нужно. Чтобы заполнить эту звенящую пустоту внутри, когда он не рядом. Он просто слишком много работает, у него не хватает времени на отдых. А я ведь всего лишь хочу убедиться, что он спит, что с ним всё в порядке. Это забота, а не безумие. Да, это совсем не безумие. Он не знает, что я слежу за ним. Конечно же, он не знает. И не должен. Я ведь не делаю ничего страшного, просто стою у его двери, просто слушаю, как он двигается по комнате. Эти его шаги — ровные, тяжёлые, узнаваемые — они необходимы мне, как что-то жизненно важное. В них есть порядок, которого мне так не хватает в собственной голове. Когда он молчит, не обращает на меня внимания, в моей голове шумит. Когда он говорит, не важно что, разбор миссии на брифинге, приказы на полигоне, просто банальное "доброе утро, сержант", этот шум утихает. И я могу побыть хоть немного в блаженном спокойствии. Я знаю, как пахнет его рубашка после ночного патруля, как ткань хранит тепло его кожи, как на моих пальцах остаётся лёгкий фантомный след, будто ожог, когда я прикасаюсь к нему невзначай, словно совсем случайно. Просто непреднамеренное касание, когда он проходит мимо меня по коридору. Всё остальное для меня мёртвое, неважное. Люди, разговоры, даже еда, всё это просто существует, не заслуживая внимания. Фоновый шум. До той поры, пока он не появляется. И тогда мой серый мир начинает играть красками. И тогда я начинаю жить, дышать, любить по-настоящему. Но это даже не любовь. Это будто голод. Жадный, неутолимый, выматывающий. Даже не по его телу, по присутствию. Без него внутри меня что-то дребезжит на надрыве, как пустая жестяная банка, катящаяся по асфальту. И только он может её наполнить хоть чем-то. Наполнить меня. И если кто-то спросит, зачем я здесь, зачем слежу за ним, сталкерю, прихожу под его дверь, я не смогу ответить. Потому что слова — это не то. Это как пытаться объяснить, почему ты дышишь. Не получится. Потому что без этого ты просто умрешь. Без него нет меня, так наверное будет правильно... Я не знаю, зачем стою здесь сейчас. Его нет в комнате. Он уехал на миссию. Но я не могу просто сидеть у себя и ждать его возвращения. Когда я нахожусь тут, у его двери, мне кажется, что я таким образом к нему прикасаюсь. Что могу хоть ненамного к нему приблизиться. Совсем недавно мне стало мало вот этого простого присутствия, и я сделала дубликаты от его ключей. Я не решилась их использовать. Наверное, мне просто слишком страшно, что он заметит и прогонит меня окончательно. Но сегодня я не могу сдерживаться. Эта нужда, этот голод... Оно поглощает меня, тянет внутри, и я не могу больше противиться. Я ведь не делаю ничего плохого, правда же? Я просто войду внутрь и посмотрю. Просто смогу вдохнуть немного его запаха. Я не могу без него. Два дня без его запаха — это слишком жестокая пытка. Я просто понюхаю и уйду. Мне просто нужно хоть немного унять эту ломку, которая выворачивает меня изнутри. И я решаюсь. Я достаю из кармана ключ и вставляю его в замочную скважину. Скрип двери слишком громкий в опустевших коридорах базы, и я пугаюсь, поспешно проскальзываю внутрь и плотно прикрываю её за собой. Я же умная, я не хочу, чтобы меня поймали. Кончики пальцев на руках и ногах немеют, когда я осматриваюсь. Не от страха уже, просто от волнения. Наконец-то. Наконец-то я здесь, в святая святых, в обиталище своего божества, своего идола. Я прохожу вперёд по тёмной вечерней комнате. Тусклый свет фонаря проникает сквозь занавешенное окно и очерчивает контуры мебели. Здесь всё так отличается от обычных солдатских спален. Он любит комфорт и может себе позволить организовать его даже тут, на базе. В конце концов, это же он владеет здесь всем, включая меня, хоть о последнем он ещё и не догадывается. У него широкая и вместительная кровать с удобным дорогим ортопедическим матрасом. В этом я убеждаюсь, надавив пару раз на его край ладонью. Кожу холодит сатином абсолютно черных простыней, а у меня темнеет в глазах, потому что я наконец улавливаю его запах. Слабый шлейф табака, мускуса и пороха, исходящий от постельного белья. Мой личный наркотик, моя одержимость. Я закрываю глаза и просто пару мгновений принюхиваюсь, впитывая в себя такие желанные ноты. Мне мало. Мне мало настолько, что я хнычу, словно ребенок, потерявший любимую игрушку. Я отхожу от кровати и открываю шкаф. Ровные полки наполнены его одеждой. На перекладине вешалки с униформами и куртками. Я буквально распластываюсь всем телом по дереву, растворяюсь в этом запахе, в ощущении. Пальцы скользят по ткани, и я представляю себе, что таким образом могу прикоснуться к нему, через одежду, которая всё ещё помнит все контуры его тела. Я достаю наугад футболку с полочки. Прижимаю к лицу мягкое серое полотно, собирающееся на щеках складками. Я вдыхаю, вдыхаю, вдыхаю. Не могу перестать. Даже когда начинает кружиться голова от гипервентиляции. Я хожу по комнате с его футболкой, прижатой к носу. Дышу им. Зажигаю лампу на столе. Трогаю его вещи. Ремни портупеи и комплект ножей на комоде. Перчатки, так небрежно забытые просто на стуле. Чашка на тумбочке, к которой он прижимался губами, когда пил утром кофе. Его фото на столе в строгой стальной рамке. Там, где он улыбается. Я хочу выбить татуировку себе на сердце с изображением этой чёртовой улыбки. Чтобы носить в себе её так же основательно, как основательно её владелец застрял у меня в мозгу. Я возвращаюсь на кровать. Сажусь на её край, сначала несмело. Я знаю, что это неправильно. Но я ведь не делаю никому ничего плохого, правда же? Мне просто нужно немного передохнуть. Просто передышка от овердрайва, в который я сама бросаю себя раз за разом. Моя ладонь скользит по простыням, на которых каждую ночь спит его тело. Я представляю себе, что это его кожу я глажу сейчас, а не ткань. Мои пальцы покалывает, они чувствуют под кончиками его фантомные мышцы. Волоски на широкой груди, впадинку у солнечного сплетения, кубики на животе. Я обвожу их один за другим мысленно. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Полный комплект моего безумия. Я вжимаю его футболку в лицо сильнее, откидываюсь спиной на кровать. Я ерзаю, извиваюсь, скулю на простынях, вдавливая хлопковый материал в своё лицо. Его запах окружает меня плотным облаком. Он повсюду. На постельном белье, на футболке, на мне теперь тоже . И я всхлипываю от возбуждения. Мне нужно больше. Мне нужно разрядки, пока я окончательно не рехнулась, не потеряла саму себя в этом запахе. Я хватаю подушку и зажимаю её между бедер. Переворачиваюсь на бок, двигаю тазом, ища ещё больше трения, ища этой сладкой пульсации. Я накрываю свою голову его футболкой полностью. Закрываю глаза, растворяюсь в этом ощущении. Мастурбировать с помощью его подушки мне нравится, но конечно же этого не совсем достаточно. Возбуждение нарастает во мне постепенно, растянуто, но когда оно наконец достигает пика, я больше не могу сдерживаться. Пальцы дрожат, когда я расстегиваю пуговицы на своих армейских брюках и следом за ними молнию. Я ныряю ими туда, в тепло своей промежности. Они сразу утопают в скользкой липкой влаге, и я размазываю её по клитору. Я кусаю губы, обводя его по кругу всё быстрее. Я тяжело дышу, под тканью футболки на моём лице мне не хватает кислорода, но это даже хорошо, потому что голова начинает кружиться, а ощущения зашкаливают. Я чувствую это. Приближение оргазма. Я чувствую, как мышцы моего живота сокращаются в спазмах, а бедра подрагивают. Я расставляю их шире и засовываю в себя пальцы. Двигаю ими вперед и назад в бешеном темпе, представляя, что это его член имеет меня. Сжимаю другой рукой свою грудь грубо, воображая, что это его руки так сладко жестоки с моей плотью. Удовольствие накатывает волнами, ширится. Я стону, бью основанием ладони клитор, при каждом толчке пальцев внутрь себя. Моя спина выгибается, ягодицы приподнимаются над кроватью, в глубине горла зарождается хрип. Вот сейчас... — Проникновение со взломом, сержант Ройс, — властный, стальной, низкий голос с ядовитой нотой насмешки обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. — Как мило. Не знал, что среди моих солдат есть такие маленькие извращенки. — Коммандер... — я задыхаюсь. Сердце лихорадочно колотится в груди. Нет, нет, нет, нет. Только не он. — Коммандер Грейвс, я не... Я отбрасываю его футболку в сторону и скатываюсь с кровати, путаясь в простынях. Дергано, нервно пытаюсь не упасть в обморок, не получить инфаркт и одновременно с этим застегнуть штаны. Скользкие от моей смазки пальцы соскакивают с пуговиц. Я дрожу. Перед глазами темнеет и в груди не хватает воздуха. Я пробралась в его комнату, мастурбировала на его кровати, нюхая его футболку, и он это увидел. Господи, пусть я просто провалюсь под землю. Вот прямо сейчас. Пожалуйста. Господь не слышит меня. Наверное потому, что такие одержимые извращенки, как я, попадают прямиком в ад, минуя высшие силы. Я перестаю пытаться поправить штаны и застываю в нелепой позе с опущенными плечами. Волосы падают на моё лицо, скрывая от него яркий румянец на моих щеках. И я осмеливаюсь поднять глаза и бросить на него взгляд украдкой. Мой командир стоит у двери, опершись плечом о косяк и скрестив на груди руки. Видно, что он только что вернулся с миссии. Его форма запылена и покрыта грязью, и я даже отсюда чувствую запах пороха и его пота, который кружит мне голову. Лучший из существующих запахов мира, и если бы я могла, я бы хотела вдыхать его вечно. Филлип смотрит на меня. Скользит изучающим взглядом по моей скованной от испуга и смущения фигурке. Разглядывает лениво, словно хищник угодившую в его логово жертву. И я предпринимаю еще одну жалкую попытку оправдаться: — Коммандер Грейвс, это не то, что вы... — Думаешь, я глупый? Или это ты глупая, полагая, что я поверю в эти твои оправдания, которые ты сейчас пытаешься выдумать, — он перебивает меня, не давая закончить предложение. — Ты лежала на моей кровати, с моей футболкой на лице. Засунула руку в штаны. На что это похоже, Долли, м? Он отталкивается от двери одним небрежным движением. Шагает расслабленно, неторопливо ко мне, и с каждым его шагом, я будто сжимаюсь всё больше и больше. Мне очень стыдно. Этот жгучий стыд сворачивается у меня в животе и тянет неприятно внутренности. А ещё сплетается со страхом. Потому что я до тошноты боюсь последствий. Я не знаю, что он сделает теперь. Он — это жестокость и контроль, это не про милосердие. Он вполне может предать это всё огласке, и мне придется жить с позором. Он может наказать меня, уволить. Под трибунал отдать. И Филлип с легкостью подтверждает все мои опасения. Он останавливается в шаге от меня. Его тренированное сильное тело нависает над моим стройным и маленьким, подавляя все мои рациональные мысли. Оставляя только лишь страх и желание. И я смотрю в его глаза, когда он зацепляет мой подбородок пальцем и приподнимает его, как овечка, пришедшая неосторожно на своё собственное заклание. — Долли... — повторяет Филлип, смакуя моё имя на языке. — Милая маленькая овечка. В детстве я любил смотреть про неё мультики. Она была такая смешно нелепая и наивная. Скажи мне, Долли, разве овечек не учат тому, что не нужно пробираться в берлоги волков? — Коммандер Грейвс... — я сглатываю и сама себе кажусь полной дурой, у которой в лексиконе осталось только одно это словосочетание. — Да, да. Коммандер Грейвс, — он хмыкает, сжимая пальцами мой подбородок сильнее. — Твой командир, на футболку которого ты дрочила у него в комнате. Я думаю, ты заслуживаешь наказания. Наверное, мне нужно оформить это официально. В Шедоу компани не место маленьким извращенкам вроде тебя, да? Отставка без выходного пособия, с лишением всех регалий... — Коммандер Грейвс! — я вспыхиваю. Одна только мысль об этом. Об отставке, об увольнении. Повергает меня в животный ужас. Не потому что это разрушит мою жизнь и я лишусь разных плюшек в виде хорошей зарплаты и льгот. И не из-за чертового позора, который за этим последует, и этих злорадных сплетен за спиной. Уж это-то я смогла бы как-то выдержать. А потому что если он это сделает, я лишусь возможности видеть его. Находиться с ним рядом, слушать его голос, впитывать его запах. Я же всего лишь планета, которая вращается вокруг его солнца. И если это солнце погаснет, покинет мою орбиту, то я не знаю, зачем мне и вовсе тогда жить. Грейвс усмехается, когда видит это в моих глазах. Кажется, у него есть способность читать все мои мысли, как открытую книгу. Или это просто я настолько нескрытная. Но он с легкостью просчитывает меня и говорит: — Я тоже этого не хочу, Долли, поверь мне. Ты очень ценный сотрудник. Но я же не могу это оставить всё просто так, правда же? Я только что узнал, что мой сержант — это развратная блудливая принцесса с прелестной головкой, полной самых разных извращений. И что мне теперь с этим делать, м? — Пожалуйста, я сделаю всё, что вы скажете, коммандер Грейвс... — я захлебываюсь словами, понимая сама, как жалко я сейчас выгляжу. Но мне плевать. Я готова сделать всё, что угодно, лишь бы он не прогонял меня, позволил остаться. Скажет отсидеть в карцере месяц? Считай выполнено. Предложит переписать на него всю недвижимость? Я знаю нотариуса. Прикажет босой пройтись по раскаленной лаве? Да, боже, тысячу раз да. — Я... Я буду послушной... Я буду хорошей... Пожалуйста... Он не требует от меня ничего из этого. Ни одной воспаленной фантазии, которые в невообразимых количествах продуцирует мой больной мозг сейчас. Он делает то, на что я и не могла надеяться. То, от чего все мои ощущения снова уходят в овердрайв, а я чувствую прилив такого жгучего возбуждения, что меня начинает потряхивать. Филлип слегка отталкивает меня от себя, заставляя застыть посредине комнаты, а сам опускается на кровать. — Я придумал для тебя наказание, моя маленькая овечка, — говорит он хриплым голосом, небрежно откидываясь на матрас. Я смотрю, как он полулежит на нем, опираясь на локоть, скрестив ноги, и у меня пересыхает во рту. — За то, что ты была таким маленьким сталкером-извращенцем, шпионила за своим командиром. Ты же будешь послушной девочкой? Примешь всё, что я тебе дам? — Да, — я с готовностью киваю — Да, коммандер Грейвс, я буду очень послушной девочкой... — Умница, Долли, — Филлип удовлетворенно склоняет голову. — Начнём с самого легкого. Разденься для меня. Я подчиняюсь мгновенно, без тени сомнения. Мозг ещё обрабатывает его последние слова, а пальцы уже сами взлетают к вороту рубашки и начинают расстегивать пуговицы. Одну за другой, быстро, я оголяю своё тело перед ним дюйм за дюймом, подрагивая от нетерпения. Я вижу, как он скользит по мне одобрительным взглядом, знаю, что ему нравится, и это окончательно толкает меня за край. Я отбрасываю рубашку в сторону, куда-то на пол, неважно куда. Всё мое внимание сосредоточено сейчас только на Грейвсе. Я неотрывно смотрю на него, стягивая следом с себя спортивный топ. Грудь горит под его глазами и соски болезненно напрягаются, а я уже тяну вниз по ногам грубую ткань армейских штанов, которая неприятно царапает мою раскаленную кожу. Я и так была мокрой до этого, чертовски мокрой, когда мастурбировала на его кровати, а теперь я теку намного сильнее. Просто от того, что он посмотрел на меня вот так. Трусики полностью пропитаны липкой смазкой, когда я снимаю их вслед за штанами. Излишки её стекают по внутренней стороне моих бедер, я чувствую вязкие капли, щекочущие меня там, и переминаюсь с ноги на ногу. Грейвс облизывает губы, осматривая меня медленно с ног до головы. — Красивая, — хмыкает благосклонно. — И почему я раньше не обращал на тебя внимания? Грудь идеальной формы, как я люблю, соски не слишком большие и не слишком темные, тонкая талия. Повернись, Долли. Я повинуюсь незамедлительно. Оборачиваюсь к нему спиной на дрожащих ногах, которые подгибаются от свербящей между ними потребности. От одного отчаянного желания. Чтобы он меня в конце концов всё-таки выебал как следует. Ну а пока, я даю ему хорошенько рассмотреть себя. — Нагнись, Долли. Снова командует Грейвс, и я прогибаюсь в спине с готовностью, складываясь перед ним пополам. — Раздвинь ягодицы, — следующий приказ. И я завожу руки назад, обхватываю ими половинки своей задницы и растягиваю их в стороны. Переступаю ногами, раздвигая их пошире. Голова кружится от осознания того, что я вот так бесстыдно демонстрирую ему свою промежность. Открытую, истекающую соками, пульсирующую. Мне кажется, что я физически ощущаю его взгляд там, на своей вагине, он ползет по коже горячими щупальцами. Сквозь стук крови в ушах слышу его похвальный вздох. Вроде бы и эта часть моего тела ему нравится. — Хорошая девочка, — хвалит меня Грейвс, и сердце ухает в пятки от его поощрения. — Стань на колени, Долли. Грудь опусти на пол. Я делаю, как он говорит. Опускаюсь на четвереньки, распластываясь грудью на холодном полу. Соски трутся об шершавую поверхность ковра, и я кусаю губы, чтобы сдержать жалкий стон. Я подтягиваю колени к животу, выпячиваю попку вверх, чтобы мой командир был доволен мной, и получаю от него еще одно одобрение. — Умница, Долли, — говорит Грейвс, вставая с кровати. Я слышу его шаги позади меня. Слышу, как звякает пряжка ремня на его брюках, когда он её расстегивает. Я прижимаюсь щекой к грубому ворсу ковра, упираюсь руками в пол для устойчивости. А он полностью стаскивает с себя ремень и щелкает им в воздухе. — Ты заслужила наказание за то, что влезла в мою комнату без спроса и трогала мои вещи. И я тебя накажу. И ты примешь это, как и положено послушной девочке. Правда, Долли? — Да, коммандер Грейвс... — мои слова захлебываются во вскрике. Кожаная полоска ремня врезается в мои ягодицы. Обжигает колючей вспышкой горячей боли и острого возбуждения. Филлип бьёт с размаху, не сдерживаясь, и я скулю от зашкаливающих ощущений, но не пытаюсь отползти или протестовать. Потому что мне это нравится. Я готова принять от него даже это. Эта боль связывает меня с ним, с объектом моей одержимости, и я беру её до конца, словно награду, словно изысканный дар от моего божества. Удар, ещё один. Сильнее, жёстче. Мои ягодицы подрагивают и горят огнём. Грейвс наклоняется и проводит по покрасневшей коже, исполосованной оттисками ремня, ладонью, которая приятно охлаждает это буквально излучающее жар, болезненно пульсирующее место. — Красиво, — шепчет он хрипло, сжимая пальцами мою избитую задницу. — Твоя попка просто создана для того, чтобы её наказывать. Тебе же нравится, Долли? Он размахивается и бьет по округлому полушарию рукой. Прямо по следам, оставленным его ремнем на моей коже. Звук шлепка глухо звенит в тишине комнаты, прерываемой только моим надсадным дыханием. А Грейвс шлепает ещё, и ещё, не сдерживаясь. У меня перед глазами плывет, это больно, ягодицы будто колет иголками, словно кто-то прикладывает к ним раскалённый кусок железа. Но мне нравится настолько сильно, что по бедрам уже в прямом смысле течет. Как и у меня изо рта слюна, когда я шепчу, потерянная в удовольствии: — Да... Да... Мне нравится, коммандер Грейвс... — Тогда будь хорошей девочкой, и поблагодари меня. — Спасибо... — я едва ворочаю языком, я с трудом могу связать даже несколько слов. Я знаю, что со стороны похожа, наверное на слабоумную, с текущими из уголков рта на ковер слюнями, с расфокусированным взглядом и сознанием, сосредоточенным только на своей собственной заднице, задранной вверх, которую продолжает шлепать ладонью мой командир. — Спасибо, коммандер Грейвс... За то... За то, что наказали меня... Спасибо... — Какая послушная, хорошая девочка, — удовлетворенно усмехается он и расстегивает молнию на своих брюках. Я задыхаюсь. Внутри меня все сжимается, и я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не ползать у его ног и не умолять о его члене, как похотливая жадная до хуев шлюха. Я остаюсь стоять на четвереньках неподвижно, и только небо знает, чего сейчас мне стоит это отсутствие реакции. — Ты заслужила небольшое поощрение, овечка моя, за то, что так стойко вытерпела наказание. Ты очень, очень меня радуешь. Головка его члена касается меня прямо там. Он прижимает его к моему влагалищу, и оно отчаянно сокращается, пытаясь втянуть в себя такой желанный орган. Но Грейвс не спешит. Дает мне прочувствовать все аспекты проникновения. Сначала кончик, распирающий мой вход так сильно, что я начинаю хватать открытым ртом воздух. Потом вся остальная длина дюйм за дюймом. Его член большой. Он толстый, увитый крупными венами, я ощущаю, как они скользят по стенкам моей вагины, выпуклые и твердые. Он горячий и пульсирующий. Он длинный, и я выгибаю спину, давая ему задвинуть на полную. Бедра Филлипа упираются в мои измученные, ноющие ягодицы. Его яйца шлепают по моему клитору. Я шиплю и пытаюсь вцепиться ногтями в ковер. Наконец-то. Это свершилось, господи. Наконец-то я полностью насажена на его член. Он начинает двигаться сначала медленно. Не потому что жалеет меня, ему просто нравится, как я вскрикиваю каждый раз, когда его бедра вжимаются в мою избитую задницу, и он хочет растянуть это ощущение. Его член распирает меня, переполняет слишком тесно. Он выходит до головки и потом толкается назад, пока не упрется в матку. Его руки удерживают меня за талию, располагают для его удовольствия, пальцы мнут ягодицы, проходятся по красным следам и полосам, как будто это ему действительно нравится, оставить на мне свой след вот так. Я даже стонать не могу, вернее, я пытаюсь, но из горла вырывается только какое-то хныканье и скулеж. Всё тело сводит судорогами приближающегося оргазма, влагалище сжимается тисками на трахающем меня члене, и Грейвс рычит и ускоряется. Это божественное трение, толчки внутри меня, глубокие резкие фрикции отправляют меня в бессознательность. Я кончаю, протяжно вою и дергаюсь на его члене, пока он продолжает жестко меня ебать. И когда я обмякаю и распластываюсь на полу, удерживаемая только его ладонями, Филлип вытаскивает и отвешивает мне ещё один хлесткий шлепок по заднице. Я вздрагиваю от искр наслаждения, а он встаёт и отдаёт мне очередной приказ: — Вставай, Долли. Ты получила свою награду, теперь я хочу свою. На колени передо мной. Руки за спину. Рот широко. Из последних сил, на остатках уплывающего в нирвану разума, я выполняю его распоряжение без обсуждений. Принимаю эту позу покорности, открываю рот так широко, как только могу. Филлип стоит прямо передо мной, его член подрагивает перед моим лицом, возбужденный, огромный, покрытый нашими смешанными жидкостями. Я пытаюсь поймать его губами, головка выскальзывает, шлепает меня по щекам, и Грейвс посмеивается, поправляя его рукой. — Такая старательная овечка, так хочешь угодить мне. Умница, Долли. Такая хорошая девочка. Он обхватывает свой ствол ладонью и всовывает мне его в рот. Я послушно заглатываю глубже, не реагируя на дискомфорт и на то, что мне начинает не хватать воздуха. Я двигаю головой и впускаю головку в своё горло, давясь от рвотного рефлекса, но не отстраняюсь. Мне это нужно. Мне это нравится. Потому что я его умница. Я его хорошая девочка, и существую для того, чтобы принимать его член подобным образом. Филлип держит меня руками за голову и трахает мой рот, как свой личный мастурбатор. Его вкус смешивается с моим собственным у меня на языке, и я хныкаю от удовольствия. Внизу живота нарастает давление, я сжимаю бедра и ерзаю, пытаясь хоть как-то облегчить терзающее меня опять возбуждение. Член Грейвса взбивает слюну у меня во рту, чавкает, хлюпает, наполняет до края. Липкие прозрачные струи стекают по моему подбородку на грудь. Мои глаза закатываются от удушья. Я выгибаюсь, и он ускоряется. Долбит моё горло просто в бешеном темпе, моё лицо утыкается в его лобок при каждой фрикции. Пара последних резких движений, и он спускает сперму мне в пищевод. Я чувствую, как она льётся по его стенкам горячими влажными слизкими толчками. И кончаю одновременно с ним. Ещё раз. Без стимуляции клитора или влагалища. Просто потому что он отымел мой рот вот так. Когда Грейвс отпускает меня и вытаскивает член из моего горла, я задыхаюсь. Я дрожу от остаточных волн оргазма, жадно хватаю воздух и смотрю размытым от удовольствия взглядом на ниточки слюны и спермы, которые соединяют мои распухшие губы с его стволом. И я тянусь к нему, наклоняюсь и старательно его вылизываю. Каждую каплю его семени собираю своим языком. Филлип тяжело дышит и пресыщенно мне улыбается. Он смотрит на меня сверху вниз и гладит меня по голове. Я трусь о его ладонь, прижимаюсь к ней, поглощая каждую капельку его покровительственной ласки. Я думаю, что он вполне мог бы прогнать меня сейчас, после того, как выпустил пар. Но он только кивает мне на кровать и говорит: — Ложись, овечка. И жди меня. Я в душ, а потом повторим. Я заползаю на простыни, хранящие его запах. Теперь он и так на мне, во мне, внутри и снаружи, и я не нуждаюсь в дополнительных опциях. Но мне всё равно нравится. Я смотрю, как Грейвс скрывается в ванной. Жду его возвращения, как преданная его фанатка. И я знаю, что сделаю всё, что бы он ни попросил от меня, когда мой командир вернётся. Потому что он — это ось, вокруг которой вращается мой мир. Он — столп, на котором держится моя реальность. Он — запах дождя перед моей внутренней бурей. Всегда где-то близко, даже если его не видно. Он — болезнь, от которой я не хочу исцеления. Он — бог, но не милостивый, а требующий, и я его верный служитель. И я — тень. Живущая только, пока он даёт мне свой свет.