Crimson Embers

***

                     Склеп под заброшенным неоготическим собором был миром Вэн Джунхуэя. Миром тишины, вековой пыли и холода, что проникал в кости, не нуждаясь в крови. Он, последний страж своего рода, веками стоял на посту перед массивной каменной дверью, испещренной рунами, которые даже он не мог полностью прочесть. Он не знал, что было за ней. Он знал лишь долг: никого не впускать. Никого не выпускать. Его бессмертная жизнь была ритуалом: пробуждение с заходом солнца, проверка печатей, тихое ожидание в кромешной тьме. Он почти забыл вкус страсти, звук смеха, тепло живого прикосновения. Он был тенью, хранящей другую тень. И эту тень нарушил огонь. Он явился не через вход, а материализовался из самого воздуха в центре склепа — вихрь багрового дыма и искр. Когда дым рассеялся, на каменном полу стоял он. Хон Джису. Его кожа отливала легким медным оттенком, а из-под темных, почти черных волос проглядывали изящные, загнутые рожки. Но главное — его глаза. Они горели, как расплавленное золото, и в них плескался неукротимый, дерзкий огонь. — Ну что, летучая мышь, — его голос был низким, с хрипотцой, будто в горле у него тлели угли. — Пропустишь на порог? Джунхуэй не шелохнулся. Он стоял между демоном и Дверью, его собственное тело — холодная и молчаливая преграда. — Уходи, — сказал он. Его голос, не использовавшийся десятилетиями, прозвучал глухо, как скрип старого камня. — Здесь тебе не место. Джису рассмеялся, и звук этот был похож на потрескивание костра. Он медленно прошелся по периметру, его взгляд скользнул по стенам, по Джунхуэю, по двери. — О, мне кажется, как раз мое. Там, за этой каменной глыбой, кое-что принадлежит мне. Ну, или должно принадлежать. Семейная реликвия, так сказать. — Ничто за этой дверью не может принадлежать демону, — отрезал Джунхуэй. Холод от него исходил почти физически, иней покрывал пол у его ног. — Ах, какой предвзятый! — Джису притворно надулся, но в его горящих глазах плясали искры веселья. — Мы не все одинаковы, знаешь ли. Некоторые из нас ценят прекрасное. Например, тебя. Должен сказать, для высохшей вампирской тушки ты сохранился великолепно. Прямо произведение искусства скорби. Он подошел ближе. От него исходил жар, как от раскаленной печи. Джунхуэй почувствовал, как его вечная мерзлота начала таять под этим напором. — Еще шаг, и я тебя разорву, — тихо произнес вампир, и его клыки обнажились в беззвучном рыке. — Сомневаюсь, — демон остановился в сантиметре от него. Их разделяла лишь невидимая стена холода и жара. — Ты пахнешь одиночеством, страж. Таким густым, старым одиночеством. Оно съело всю твою ярость. Остался только долг. Скучно. Он протянул руку, не чтобы ударить, а чтобы коснуться пряди инея-седых волос Джунхуэя. Прежде чем пальцы коснулись их, иней испарился с легким шипением. Джунхуэй отпрянул, будто обжегшись. Никто не касался его веками. — Не смей. — А что будет, если посмею? — Джису ухмыльнулся. — Прикуешь меня цепями к стене? Будешь держать здесь, в этой сырой дыре, чтобы скрасить свое одиночество? О, я не против. Готов поспорить, под всей этой стужей скрывается настоящий вулкан. Этот демон был невыносим. Его слова были остры, как отточенный клинок, и он точно знал, куда наносить удар. Он являлся каждый вечер. Иногда с дерзкими речами, иногда с молчаливым вызовом, просто сидя в углу и наблюдая за ним своими пламенеющими глазами. Он приносил с собой тепло, и Джунхуэй, к своему ужасу, начал к нему привыкать. Холод стал казаться еще более пронзительным после его ухода. — Почему ты просто не убьешь меня и не откроешь дверь? — как-то спросил Джунхуэй. Они стояли по разные стороны склепа, как два полюса. — Убийство? Как банально, — поморщился Джису. — Это было бы слишком просто. А я люблю сложности. Люблю загадки. А ты — самая большая загадка здесь. Зачем хранить то, в чем даже не понимаешь смысла? — Это мой долг. — Долг перед кем? Перед мертвыми? Они не скажут тебе спасибо. — А тебе что нужно? — в голосе Джунхуэя впервые прорвалось раздражение. — Свобода, — ответил Джису, и его голос на мгновение потерял насмешливый оттенок. — Та, что забрана за этой дверью. И… возможно, немного тепла для кого-то, кто забыл, что это такое. Их противостояние стало странным ритуалом. Битвой воль, где слова были оружием, а взгляды — щитами. Но с каждым днем взгляды задерживались дольше. Холод отступал на шаг, а жар приближался на два. Перелом наступил в ночь, когда внешний мир бушевал грозой. Гром, не слышимый Джунхуэю, сотрясал стены склепа, а молнии, которые он не видел, на мгновение освещали Дверь багровым светом. Джису стоял у входа в склеп, глядя на бушующую непогоду, и его плечи, обычно такие уверенные, были слегка ссутулены. — Ненавижу грозы, — сказал он, не оборачиваясь. — Меня в них бросили. Много веков назад. Джунхуэй смотрел на его спину. На напряженные мышцы, на то, как сжаты его кулаки. И в этот миг он увидел не демона, а такое же, как и он, одинокое существо, запертое в своей личной тюрьме. Он подошел. Медленно. Не зная, зачем. Его тень упала на Джису. Тот обернулся. Его золотые глаза были огромными, в них не было привычного огня, только уязвимость. — Что, страж? Пришел добить? — но в его голосе не было вызова. Была усталость. Вместо ответа Джунхуэй поднял руку. Он медленно, давая тому отпрянуть, коснулся его щеки. Кожа была обжигающе горячей, почти жидкой под пальцами. Но он не отдернул руку. Он почувствовал, как под его ладонью дрожит то, что он всегда считал воплощением силы. Джису замер. Его глаза расширились. Затем он наклонился в это прикосновение, как цветок к солнцу, которого никогда не видел. — Твои пальцы… такие холодные, — прошептал он. — Это… блаженно. И тогда Джунхуэй наклонился и прикоснулся губами к его губам. Это был не поцелуй. Это было падение. Столкновение двух стихий. Лед и Пламя. Губы Джунхуэя были холодными, как мрамор, но в них проснулась жажда, которую он столетиями подавлял. Губы Джису горели, они были мягкими, податливыми и вкусными, как запретный плод. Демон издал сдавленный стон и вцепился пальцами в его одежду, притягивая ближе, растворяя последние остатки дистанции. Это был поцелуй-битва и поцелуй-исцеление. Джунхуэй пил его жар, как умирающий пил бы воду, а Джису отдавался его холоду, ища в нем спасения от собственного пылающего существования. Их языки встретились — прохладный, исследующий, и горячий, требовательный. Руки Джунхуэя скользнули под его тунику, нащупывая гладкую, раскаленную кожу, и каждый его прикосновение заставлял демона вздрагивать и стонать громче. — Джун… — прошептал он, его имя звучало на его губах как молитва и кощунство одновременно. — Заткнись, демон, — прохрипел Джунхуэй, но в его голосе не было злобы. Была лишь всепоглощающая потребность. Они рухнули на холодный камень пола, но жар, исходивший от Джису, согревал его. Одежда мешала, и они срывали ее друг с друга — не спеша, а с яростной, нетерпеливой страстью. Джунхуэй, всегда такой сдержанный, теперь был дикарем. Его губы и зубы исследовали его шею, грудь, живот, оставляя на медной коже следы, которые дымились и тут же затягивались. Он вкушал его, как голодный, а Джису откидывался назад, его тело извивалось в экстазе, его рога с глухим стуком бились о камень. — Я… я не знал, что так может быть, — задыхаясь, говорил Джису, его пальцы впивались в плечи вампира. — Что холод может так жечь… Джунхуэй не отвечал. Его руки дрожали, когда он раздвинул его бедра. Он был готов. Готов к принятию. К слиянию. Он использовал собственную слюну, холодную и вязкую, чтобы подготовить его, и Джису застонал, выгибаясь, когда его пальцы вошли в него. — Да… пожалуйста, Джун… — он был распахнут, уязвим и прекрасен в своем желании. Когда Джунхуэй вошел в него, мир для них обоих перевернулся. Для Джису это было не вторжением, а наполнением. Каждый толчок холодного, твердого тела внутри него был глотком воды в адском пламени. Он обвил его ногами, притягивая глубже, его стоны эхом разносились по склепу. Для Джунхуэя это было возвращением к жизни. Тепло, плотность, вибрации живого тела вокруг него — это было сильнее любой крови. Он двигался с древним, первобытным ритмом, его бедра врезались в его плоть, его холодное дыхание обжигало кожу Джису на шее. Они двигались в унисон, как две части одного целого, которые веками искали друг друга. Лед охлаждал Пламя, а Пламя растапливало Лед. Их запахи смешались — вековая пыль, холодный камень и дым, корица и горящая смола. Пик настиг их с силой урагана. Джису закричал, его тело вспыхнуло алым светом, и из его спины на мгновение вырвались огненные крылья, осветив склеп ослепительным сиянием. Он кончил между их тел, его семя было обжигающе горячим на холодной коже Джунхуэя. А вампир, с глухим, сдавленным рыком, впился клыками в его плечо, не чтобы пить, а чтобы пометить, и излился в него потоком ледяного огня. Они лежали, сплетенные, тяжело дыша. Свет от крыльев погас, оставив их в привычной тьме, но теперь она не была пустой. Она была наполнена их дыханием, стуком их сердец, смешавшихся в один странный ритм. Джунхуэй первым нарушил тишину. Он поднял голову, его губы были в крови — не его собственной. Он посмотрел на Джису. Демон лежал с закрытыми глазами, на его лице застыло выражение безмятежного покоя. — Твоя дверь… — тихо сказал Джунхуэй. Джису открыл глаза. Золото в них больше не горело яростью. Оно тлело, тепло и глубоко. — Забудь про дверь, — прошептал он. — То, что я искал, было не за ней. Он потянулся и притянул Джунхуэя к себе, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был нежным, медленным, полным обещания. Снаружи все еще бушевала гроза, но здесь, в сердце склепа, царил мир. И Вэн Джунхуэй, страж вечной тьмы, наконец-то почувствовал тепло.                     

***