Зверь

Что-то изменилось в воздухе между ними, как будто беззвучно лопнула струна. Его холодная расчетливость испарилась. В один миг Малек сбросил маску профессора, и Одри увидела под ней зверя. Он взял ее за бедра и поднял на край своего рабочего стола, смахнув на пол стопки документов, а вслед за ними — хрустальную чернильницу. Его рот нашел ее губы в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью – это был укус, захват, попытка сожрать ее целиком. — Малек... — успела выдохнуть она, но ее протест утонул в треске ее белья, которое он не потрудился снять. Вместо этого, Малек его разорвал. Он вошел в нее одним резким, глубоким толчком, и оба застонали – он от жаркой, обжигающей плотности, что сомкнулась вокруг него, она — от шока и боли, мгновенно растворившихся в волне всепоглощающей похоти. Ее бедра бились о ее плоть в безжалостном ритме, разрушая последние остатки ее сопротивления. Он смотрел вниз, на место их соединения, и на его губах появилась кривая, одобрительная улыбка. — Какая же ты мокрая, — пробормотал он, и в его голосе не было привычной насмешки, а лишь голое наслаждение. — Смотри, как ты течешь для меня. Ты начала течь еще когда шла ко мне? Я знаю, это так. Его пальцы вцепились в тонкую ткань ее блузки. Раздался резкий звук рвущейся материи — он не стал возиться с застежками, просто разорвал ее, обнажив грудь. Он склонился к ней, как к источнику жизни, его рот жадно захватывал нежную кожу, сосал, кусал, оставляя багровые печати своего владения. Его руки комкали и мяли ее ягодицы с такой силой, что она знала — синяки продержатся неделями. Он был везде. В ней, на ней, вокруг нее. Заполняя все пространство, выжигая воздух и вытесняя любое прошлое и будущее, кроме этого мгновения. — Кричи, — приказал он, его дыхание обжигало ее ухо. — Скажи, что ты хочешь этого. Скажи, что мой член – твое единственное проклятие и единственное спасение. Но даже в этом безумии нашлась крошечная частичка ее стойкости, та самая, которая помогла Одри выжить после секты. Она сжала зубы, вся сжалась, чтобы не издать ни звука. Молчание было ее последним бастионом против его триумфа. Одри не могла позволить его триумфу быть… таким полным. В ответ на ее молчание он, тяжело дыша, вышел из нее. Она увидела его опущенную голову, его сжатые плечи. Он смотрел куда-то вниз, провел рукой по внутренней стороне ее бедра, поднимая ее ногу себе на плечо, сначала одну, а потом другую — и рухнул на колени, склоняясь к ее вспухшей от его грубости и ее собственного предательского желания плоти. И… начал пить. Его язык, горячий и твердый, жадно подбирал ее соки, ласкал перевозбужденный клитор с такой силой, что все ее тело выгнулось в немом, застывшем крике. Но ему было мало. Его голод был неутолим. Он перевернул ее, прижав животом к холодной поверхности стола, и вошел в нее сзади, еще глубже, еще неистовее, словно пытался достичь самой ее души. Одри вцепилась в край стола, раздвинув бедра, но она не успела даже собраться с мыслями, как с ее губ сорвался первый стон. Он прорвал плотину, и она начала стонать без конца, откидывая голову ему на плечо, поднимая бедра навстречу, с ужасом понимая, что ее стоны становятся животными криками наслаждения. Контроль Малека испарился одновременно с ее сопротивлением, превратившись в серию хриплых, голодных возгласов, в которых она с ужасом и торжеством узнала ту же абсолютную потерю, что испытывала сама. Они больше не принадлежали себе. Они были просто телом и огнем, трением и влагой, болью и экстазом. Он трахал ее, как будто хотел расплавить их обоих в одно целое, в новое, порочное существо, рожденное от этой тьмы. Она принимала его, как проклятие, которое сияло над ней как черное солнце над жрицей нового мира.

***

Рассветное солнце, бледное и безразличное, пробивалось сквозь жалюзи в ванной комнате. Одри сидела, вцепившись дрожащей рукой в холодную раковину, и пыталась заставить себя помочиться. Обыденнейшее из действий, но ее тело, казалось, забыло даже это. Ее растянутое, натертое влагалище вздрагивало каждый раз, когда она пыталась расслабиться; ему вторило саднящее чувство в заднем проходе. В ответ на ее потуги тело сжималось, отказываясь подчиняться: ей удалось выдавить лишь несколько капель. Одри закусила губу, слыша собственное прерывистое дыхание. Ей казалось, что она сейчас обмочится и одновременно, не сможет облегчится больше никогда. Боль была острой, унизительной; физическим напоминанием о том, что случилось несколько часов назад в его кабинете. Воспоминание заставило тепло разливаться по низу ее живота. Одри почувствовала, как она увлажняется, даже и против собственной воли. Боль, стыд, удовольствие — она чувствовала все сразу. Его руки. Одна держала ее бедро так крепко, что на нем уже проступили синяки в форме его пальцев. Другая — на ее шее. Он держал ее за горло, сжимал его, чтобы ее каждый ее вздох был дарован только им. Воздух стал густым и ценным, и Одри беспомощно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Пятна поплыли перед глазами, и только когда мир начал расплываться в серой пелене, а ее легкие закричали от пустоты, он дал ей вдохнуть. «Твое место — здесь, подо мной, — его голос был низким, хриплым от усилия. — Я вытрахаю из тебя все эти ложные принципы, всю эту ханжескую мораль. Ты будешь готова для меня, только когда перестанешь бороться с тем, кто ты есть на самом деле. Ты…». Он не договорил, вогнав себя в нее — резко, жадно, — и ее крик растворился под потолком его кабинета, превращаясь в стон наслаждения. Стыд выжигал ее изнутри, как радиация. Но пока она умирала от стыда, она не думала о прошлом, о строгих правилах, о табу, которые вдалбливали в нее годами. Освобождение было шокирующим. Ей не нужно было ничего решать, не нужно было быть хорошей девочкой. Ей нужно было просто чувствовать. Она видела его лицо в приглушенном свете кабинета. Его идеально уложенные черные волосы теперь спадали на лоб, растрепанные, зрачки стали такими широкими, что радужку и белок словно залило нефтью, а на губах не было и тени привычной насмешки. С резким, болезненным вздохом Одри наконец-то расслабила мышцы. Струя мочи обожгла воспаленную плоть, заставив ее снова схватиться за раковину. Ее отражение выглядело так же, как она себя чувствовала — спутанные волосы, распухшие губы, красные пятна на лице, лиловые следы на шее. Слишком счастливые глаза для того, что она воображала самым ужасным днем в своей жизни. Она перевела взгляд на свои побелевшие костяшки, впившиеся в столешницу, прерывисто дыша. Ей хотелось плакать, но где-то в самой глубине, в самой темной части ее существа, тлел крошечный, неугасимый уголек. Одри сбросила еще одни оковы. Ей это понравилось.

***

Трава в саду Астреи была прохладной и влажной от вечерней росы, она прилипала к ее коленям, оставляя темные пятна на ее кремовой юбке, которую Малек задрал до поясницы. Мысль, что их могут увидеть, заставляло сердце Одри бешено колотиться, страх смешивался с уже знакомым, запретным возбуждением. — Будь хорошей девочкой, — сказал он ей на ухо и толкнул ее в плечи. Одри послушно, почти рефлекторно, опустилась на локти, приняв коленно-локтевую позу. Ее щеки пылали. Холодный металл его пряжки коснулся внутренней стороны ее бедра, заставляя ее вздрогнуть. — Твое тело открывается для меня не тогда, когда ты того захочешь, а когда я того потребую, — его голос был ровным, лишенным всякой страсти, кроме страсти к абсолютному контролю. — Ты существуешь для моего наслаждения. Не забывай об этом. Он опять не стал снимать ее нижнее белье, на этот раз он просто отодвинул его в сторону. Воздух коснулся обнаженной кожи, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Предварительных ласк не было: ни поцелуев, ни нежных прикосновений. Только резкий звук плевка, ощущение легкого давления, а затем — он вошел в нее. Резко, сильно, заполняя ее одним болезненным толчком. Одри вскрикнула, впиваясь пальцами в землю. Но саднящее чувство внутри было лишь спусковым крючком. Она знала этот сценарий. Она ждала его. Почти сразу боль начала отступать, растворяясь в нарастающей волне влажного тепла, которое разливалось из самого ее центра. Ее тело предательски увлажнялось, приспосабливаясь к его грубости, отвечая на нее постыдным, огненным откликом. Она сопротивлялась — но лишь для проформы, потому что знала: боль только разжигает ее недавно приобретенный аппетит. Чем грубее будет Малек сначала, тем сильнее будет оргазм. Он знал об этом. Он трахал ее нарочито резко, глубоко; каждый толчок отдавался эхом во всем ее существе. Но очень скоро ритм его движений изменился. Их тела горели, ее лоно сжималось вокруг него в серии судорожных, непроизвольных спазмов, а он... он снова начал терять свой железный контроль. Этот холодный, расчетливый демон дышал все чаще и глубже. Сдержанный стон сорвался с его губ, когда он вошел в нее особенно глубоко. Он трахал ее так, будто не мог насытиться — ни ее телом, ни ее влажной, сжимающейся плотью, ни ее дрожью, ни тем темным ответным желанием, которое он в ней взрастил. Она знала — он презирал эту свою слабость и, одновременно, любил ее за то, что она позволяла ему чувствовать себя живым. Внезапно он вышел из нее, и Одри издала жалобный стон, чувствуя пустоту и страх, что он может остановиться. Но Малек лишь сел и прижался спиной к старому кипарису; его одежда была в беспорядке, лицо залито потом. Его член, багровый и напряженный, казалось, пульсировал в такт стуку его сердца. — Иди сюда, — он хрипло скомандовал. — Садись. Одри поднялась на дрожащих ногах и подошла к нему, развернувшись спиной. Затем, расставив ноги, она медленно, чувствуя каждую прожилку на его члене, опустилась на него, приняв его обратно в себя. Он вошел легко; ее смазки было более чем достаточно для их обоих. Его руки легли на ее низ живота, задавая ритм. Одри запрокинула голову к вечереющему небу, словно в трансе подумала, что их могут увидеть — но вместо леденящего ужаса испытала новую, жаркую волну возбуждения. Что если бы в сад вышел Кассиэль? Или, упаси боже, Микаэль? Что бы он увидел? Как член Малека входит в ее порозовевшую, растянутую плоть, как ее тело обхватывает его, как из нее течет, обильно смазывая его? Одри слабо вздохнула, чувствуя, как Малек начал замирать после толчков, как его тело напряглось — она чувствует это напряжение у себя в спине, в пояснице, и поняла — он вот-вот кончит. Да. И она тоже.

***

Он довел ее до двери, придерживая за локоть, словно учитель — ученицу. Это было унизительно и напомнило Одри об отце, но, одновременно, доставило ей особое наслаждение. Если отец держал ее, как жертвенного ягненка, Малек держал ее как любимую игрушку, как маленькую рабыню, которая впервые сделала все правильно. — Ты учишься быстрее, чем я ожидал, — произнес он, и его голос был ровным, но жар его тела выдавал недавно пережитое ими обоими удовольствие. — Хотя твое тело все еще слишком напрягается, когда я вхожу первым толчком. Одри стояла, едва дыша, и чувствовала, как между ее бедер все еще тепло и влажно. Его семя, густое и липкое, медленно вытекало из нее, и он намеренно не дал ей возможности вытереться. Ее смущение и скованные движения вместе с попытками удержать его семя под юбкой — все это не давало Малеку полностью скрыть следы своего возбуждения под безупречно сидящими брюками. Ее откровенная, физиологическая реакция будоражила его, не давая его члену полностью опасть, и это осознание заставляло ее сердце биться чаще. — Больно ходить? — спросил он, и в его голосе сквозило не сочувствие, а клинический интерес, смешанный с удовлетворением. — Да, — сказала она, опустив глаза, глупо краснея. — И иногда сидеть. Он снисходительно взял ее за подбородок, заставив поднять взгляд. Его пальцы были прохладными. У него вообще были довольно холодные руки. — Это хорошо. Дискомфорт — признак того, что твое тело приспосабливается. Оно запоминает меня. Его взгляд скользнул вниз, по ее фигуре, оценивающе и собственнически, будто он видел ее насквозь, сквозь ткань платья. — Я буду растягивать тебя дальше. И твою вагину, и твой анус. Чтобы мне было удобнее брать тебя. Чтобы я мог делать это, где и когда захочу, без долгих приготовлений. Он помолчал, давая словам просочиться в ее сознание, как яд. — Почему то, что я говорю, — истина? — спросил он, требуя подтверждения своей власти. Губы Одри онемели. Но где-то в глубине, за стыдом и страхом, жило понимание, что она хочет продолжения этой игры. — Потому что... мое предназначение... принимать тебя, — выдавила она, и в груди что-то болезненно сжалось и одновременно сладостно заныло. Она еще никогда не чувствовала себя такой грязной и свободной. В его глазах на миг даже появилось что-то, отдаленно напоминающее одобрение. Не улыбка, нет: легкий, торжествующий блеск. — Хорошая девочка, — он наклонился и поцеловал ее в лоб. Этот жест был почти что отеческим и оттого еще более унизительным. Когда он выпрямился, его взгляд снова стал непроницаемым. — В следующий раз мы начнем с наказания. Ты начинаешь получать слишком очевидное удовольствие от моих прикосновений. Ты должна помнить — твое удовольствие производно от моего. Оно не принадлежит тебе. Он повернулся и ушел, растворившись в темноте, но его шаги долго отзывались в ней шорохом гравия.

***

Стекло витрины с артефактами врезалось в ее спину через тонкую ткань блузки, холодное до мурашек. Кабинет Малека только казался тихим и уединенным, но тишину в любой момент мог нарушить стук в дверь — сотрудник, коллега, кто угодно. Страх смешивался с тяжелым дыханием Малека у ее шеи, и Одри чувствовала, как все ее мысли испаряются от одного давления его колена между ее ног. — Они могут войти, — прошептал Малек, откровенно развлекаясь, просовывая ей руку под юбку. Он словно подслушал ее мысли. — Моя ассистентка. Твои друзья из Астреи. Даже кто-то из твоих бывших коллег. Представь, что они увидят. — Малек, нет... пожалуйста... — ее собственный голос прозвучал чужим, тонким и неестественным. Она умоляла, но ее бедра предательски раздвинулись под давлением его колена. Его пальцы оттянули ее трусики, раздвинули губки, приласкали — и без предупреждения погрузились во влагалище. Одри вскрикнула, запрокинув голову: затылок стукнулся о стекло, стекло зазвенело. Малек наблюдал за ней, улыбаясь, его темные глаза, обычно непроницаемые, как антрациты, теперь горели словно греческий огонь. Он вынул пальцы, блестящие от ее влаги, и медленно, демонстративно, поднес их к ее губам. — Оближи, — шепнул он. — Такая ты на вкус. Как устрицы с лимоном. Чем сильнее ты возбуждена, тем насыщеннее вкус. Но лично мне хочется вылизать тебя до вечернего душа. Уверен, это добавит терпких ноток. Одри покорно провела языком по его коже, чувствуя свой собственный солоноватый вкус. Ее унижение, казалось, физически висело в воздухе, но она не могла найти в себе сил сопротивляться, даже если бы хотела. — Похоже, твое тело понимает больше, чем твой разум, — усмехнулся Малек. — Оно знает своего хозяина. Одри сжалась, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Но он не позволил, прижимая ее к витрине всем весом. — Когда у тебя были последние месячные? — сказал он ей в шею, кусая ее сначала мягко, губами, потом сильнее, зубами. — Когда у тебя овуляция? Одри смотрела на него в оцепенении, мозг отказывался понимать, что происходит. — Зачем... зачем тебе это? — прошептала она; голос сорвался. Его пальцы впились в ее щеки, сжимая их, заставляя смотреть в его горящие глаза. — Ты будешь называть меня «господин», когда я задаю тебе вопросы. Это понятно? — Прости... господин, — выдавила она, чувствуя, как последние остатки ее воли тают под его взглядом. Он отпустил ее щеки, но не отошел. Вместо этого он прижался лбом к ее лбу, и это вынужденное подобие близости было даже страшнее, чем его власть над ней. — Я спрашиваю, потому что твое тело создано для одной цели, — прошептал он, и в его шепоте сквозила сладострастная жестокость. — Создать новую жизнь. Мою жизнь. Я поселю в тебе свою плоть и кровь. Я сделаю твою утробу святилищем для моего семени. Одри замерла, тяжело дыша. Лед пронзил ее душу. — Я буду кончать в тебя себя снова и снова, пока не увижу, как твой живот округлится, — он говорил медленно, растягивая слова, наслаждаясь ее ужасом. — Я буду брать тебя каждую ночь, чтобы ты не забывала свое истинное место. Место матери моих детей. Плодородной почвы для моего наследия. Его слова повисли в воздухе, необратимые, как приговор. К собственному хтоническому ужасу, Одри почувствовала, как ее тело отозвалось на них глухой, темной вибрацией. И сквозь страх она снова увидела это — тень безумия в его глазах.

***

Камень обжигал колени холодом даже сквозь небрежно брошенное на пол шелковое покрывало. Руки, туго скрученные за спиной, затекли, бедра дрожали от напряжения удерживать себя в одном положении. Одри стояла на коленях — поза кающейся грешницы, но в ее покаянии не было ничего святого. Малек стоял над ней, отбрасывая тень, которая поглощала ее целиком. Он медленно опустился на корточки, и его пальцы, всегда такие холодные, скользнули ей под платье. Одри вздрогнула, когда он коснулся ее, уже влажной и предательски горячей от одного его присутствия, от самого акта подчинения. — Надо сказать, я почти горжусь тобой Одри, — сказал Малек, мечтательно лаская ее пальцами и ладонью. — Ты истекаешь соками, как перезрелый плод, готовый упасть к моим ногам. Его рука двигалась с методичной, почти научной жестокостью: он то касался ее клитора, заставляя все ее тело непроизвольно содрогаться, то дразнили вход, проникая внутрь одним пальцем. Одри стонала, пытаясь опуститься на его ладонь глубже, но он запустил пальцы ей в волосы, намотал их на кулак, лишая ее даже этой малости. — Ты пала, Одри, — повторил он, и это звучало не как оскорбление, а как констатация фундаментальной истины, нового закона мироздания. — Падшие вкушают плоды своего падения. Ангелам этого не понять. Он вынул пальцы, блестящие от ее влаги, и поднес их к ее губам. Она, покорная и разбитая, высунула язык и начала жадно облизывать их, уже не смущаясь; чувствуя свой собственный солоноватый вкус. Его рука снова ушла вниз. На этот раз он проник в нее двумя, а потом, с нажимом, тремя пальцами. Ей было тесно, ее тело протестовало против этой грубости, но желание, темное и всепоглощающее, уже начало подниматься в ней, заставляя ее шире раздвигать бедра, менять угол, пытаясь впустить его. Она видела его взгляд — не холодный, а горящий, оценивающий, полный того самого голода, что жил и в ней. Ее глаза скользнули ниже, к его отглаженным черным брюкам со стрелками. Там, под тканью, угадывался твердый, напряженный контур; темное, влажное пятно проступило на материи. Он хотел ее, и Одри почувствовала, как у нее кружится голова — от возбуждения, от восторга. — Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чем просит. О пощаде? Или о том, чтобы он разорвал ее на части? — Пожалуйста что? — он насмешливо, почти нежно повторил, и его пальцы внутри нее раздвинулись, заставляя ее вскрикнуть от боли, смешанной с наслаждением. — Ты можешь открыться для меня еще больше. Думаю, ты можешь принять всю мою ладонь. Эта мысль была одновременно ужасающей и пьянящей. Ее лоно горело, сжимаясь в болезненных, сладостных спазмах. Он двигал пальцами, растягивая ее, и она уже почти, почти чувствовала, как нарастает знакомая волна, обещающая освобождение. Слезы потекли по ее щекам — слезы отчаяния и всепоглощающего желания, которое она устала ненавидеть. И вот, когда она уже поверила, что он даст ей кончить, он резко убрал руку. Пустота была оглушительной. Физическая, душевная, абсолютная. Она осталась на коленях, дрожащая, мокрая, с разрывающимся от невыпущенного напряжения телом, в то время как он смотрел на нее сверху вниз с выражением не холодного триумфа, но долгожданной победы. — Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, нет. Малек… — Да, — поправил он ее, безжалостный демон, абсолютный хозяин ее удовольствия. — Твое тело, твой стыд, твой экстаз — все это принадлежит мне. Ты получишь разрядку, только когда я решу.

***

Воздух в его кабинете был тяжелым и сладковатым. В нем пахло сексом, дорогим виски и совсем немного — бумажной пылью. Малек полулежал на диване, его тело, еще несколько минут назад напряженное как тетива лука, теперь расслабленно растекалось по кожаной обивке. Но его глаза, сияющие темной энергией, не отпускали Одри. Он потянул ее, все еще слабую и дрожащую от пережитого экстаза, за руку, заставив встать на колени на диване лицом к нему. — Очисти меня, — сказал он, кивнув в направлении того, что ей предстояло очистить. Его член, все еще влажный и липкий от их смешавшихся соков, лежал на внутренней стороне его бедра. Она, покорная и разбитая, склонилась. Ее язык, горячий и послушный, скользнул по чувствительной коже, собирая солоновато-горьковатые капли их общего греха. Одри очищала его, тщательно, методично, чувствуя, как под ее прикосновением он снова начинает медленно наполняться кровью и силой. Малек немного лениво взял ее одной рукой за волосы, другой — за шею сзади, направляя и контролируя. — Тщательнее, — напомнил он, лаская ее затылок. — Это же тоже твоя работа. Позже, в ванной комнате, полной света и водяного пара, Одри прислуживала Малеку снова. Стоя на коленях перед ванной, она омывала его губкой, пропитанной ароматом дорогого мыла с запахом бергамота. Вода стекала по его телу, смывая последние следы их соития, но один след оставался на виду – преднамеренное напоминание о том, кто они друг другу. Подол платья Одри был задран и заткнут за пояс, открывая взгляду ее лобок и внутреннюю сторону бедер. На ее коже виднелись уже начавшие подсыхать жемчужные потеки его семени. Малек разглядывал их, откинувшись на спинку ванны, и его пронизывающий взгляд был тяжелым, но довольным. Именно в эти моменты, когда она была наиболее откровенно помечена им, он позволял себе особую, почти ласковую жестокость. Его пальцы, длинные и утонченные, начинали движение. Он щипал ее. Не до синяков, но достаточно ощутимо, чтобы ее кожа вспыхивала жаром, а по телу пробегала мелкая дрожь. Щипал за чувствительные, налитые от недавних ласк соски, за мягкую кожу на внутренней стороне бедер, в сантиметре от того места, которое все еще пылало памятью о нем. Он проводил пальцами по ее животу, намечая невидимые линии своих будущих завоеваний, и снова щипал, заставляя ее вздрагивать и задерживать дыхание. Это было ритуальное, обдуманное утверждение власти. Напоминание, что даже в моменты кажущегося покоя и очищения, ее тело — его собственность, его холст, на котором он оставляет эти молчаливые, болезненные метки. Для Одри это стало странным, извращенным доказательством того, что она существует в голове Малека больше, чем он рассказывает. Что она значима в его реальности.

***

Он заставил ее встать на колени на диване в его кабинете, спиной к нему и Одри неуверенно подчинилась. Этот раз отличался от других — она чувствовала, что в ней что-то изменилось, и ерзала на сиденье в такси, пока ехала к нему. В туалете она обнаружила на трусиках первые бледно-розовые пятна, но у нее не было времени купить прокладок или тампонов — Малек не переносил опозданий. — Не двигайся, — Малек сказал недовольно. Он приподнял ее юбку, огладил ладонями ягодицы и просунул пальцы под резинку трусиков, потянув их вниз. Одри сглотнула, но ком в горле никуда не делся. Она инстинктивно свела бедра, пытаясь скрыть признаки своей нечистоты, но его руки, сильные и неумолимые, все равно раздвинули ее ноги. — Стыдишься? Сейчас? — его голос прозвучал прямо у ее уха, и в нем слышалась заинтересованность, почти восхищение. — Интересно, почему? Не потому ли, что у тебя была задержка? В несколько дней, я проверил по календарю. Думаю, сегодня я вижу кое-что любопытное. Он сдвинул ее трусики к коленям. Прохладный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула, пытаясь прикрыться ладонями, но он слегка раздосадовано оттолкнул ее руки, рассматривая ее трусики. Рассматривая ее вагину. На мгновение, дыхание Малека оборвалось. Одри почувствовала это кожей, почувствовала самой своей сутью. С низким, сдавленным звуком, похожим на стон из самой преисподней, он припал к ней ртом. Одри вскрикнула от испуга и удивления, пытаясь отползти, но его руки мертвой хваткой вцепились в ее бедра, пригвождая к месту. Его язык, горячий и настойчивый, выписывал круги вокруг входа в ее влагалище, лаская, пробуя, поглощая с благоговением, которого она никогда раньше в нем не чувствовала. — Это потрясающе, — его хриплый шепот был полон изумления и восторга. Он оторвался на мгновение и Одри посмотрела на него через плечо; его губы и подбородок были в крови. В ее крови. — Чувствуешь? Сила. Жизнь. Ни капли скверны. Только чистейшая сущность. Он снова погрузился в нее, его слова лились меж поцелуев, жаркие и странные, но почему-то они действовали на Одри, как наркотик. — Я ждал... Я входил в тебя снова и снова... пока твоя утроба, твоя сущность... не пробудились достаточно... — он вдохнул глубже и снова зарылся в нее. — ...чтобы быть готовой... чтобы выносить его. Если бы ты чувствовала вкус твоей крови сейчас… Ты готова. Он говорил это с благоговением жреца, с верой фанатика. Одри не узнавала Малека в этот момент. Это был не холодный, насмешливый демон, не расчетливый манипулятор; это было древнее, голодное божество, одержимое актом творения. Ему было плевать на скрытность, на безопасность, даже на его собственный вечный контроль. Важна была только она — ее плоть, ее кровь и то новое, ужасающее будущее, которое он видел в их союзе.

***

Он лежал под ней, как темный трон, как демонический алтарь, но теперь ее руки были свободны и впивались в его плечи. Каким наслаждением было вгонять ногти в его белоснежную, мраморную плоть! Капли крови на его плечах были как северные ягоды на снегу. Его ладони лежали на ее бедрах, направляя, и в этом прикосновении была не собственническая хватка, а напряженная нежность; почти благоговение. — Одри, — ее имя на его губах звучало как заклинание. Она не отводила взгляд, она смотрела на него, задыхаясь, заставляя его задыхаться. Волна наслаждения заставила ее выгнуть спину, ее внутренности, горячие и воспаленные от менструации, сжимались вокруг него в конвульсивном экстазе. Одри казалось, что она вот-вот умрет от удовольствия: но если бы она умерла сейчас, она бы умерла счастливой. — Эта кровь, — его голос дрогнул, и он приподнялся на локтях, чтобы коснуться лбом ее лба, в странном, почти человеческом жесте, — это не нечистота. Это жизнь. Наша жизнь. — Я хочу тебя, — прошептала она, и слова не повисли в воздухе пустым звуком; они вибрировали между ними, как начало симфонии. — Всегда хотела. С самой первой встречи. Он не рассмеялся. Он издал сдавленный звук, похожий на стон облегчения, и его рот, испачканный ее кровью, нашел ее губы в поцелуе, который был уже не жестоким захватом, а взаимным поглощением. Она отвечала ему с той же жадностью, чувствуя на своих губах его слюну и свою собственную кровь — терпкую, нечеловеческую. — Ты… разбиваешь меня, — прошептал он ей в губы, и его собственный голос прозвучал надтреснуто, срываясь. — Причини мне боль. Он упирался ногами в пол, и его мощные толчки уже не были просто яростными; они были ритуалистичными, почти молитвенными, как будто он хотел добраться до самых сокровенных ее глубин. Ее тело вздрагивало в серии стремительных оргазмов, и Одри больше не пыталась их скрыть. Она кричала от наслаждения, а ее нутро сжималось вокруг него бархатистой хваткой, выжимая из Малека низкое, протяжное рычание — звук не побежденного демона, а существа, нашедшего, наконец, свое отражение. — Мы хотим этого, — он констатировал, подхватывая ее под спину. — Мы созданы для этого пламени. Смотри, как мы горим вместе. И они горели. Не как отдельные существа, но как факел, поднятый в ночи.