таков мой замысел

      Жан знает, что скоро Натаниэль — Нил — уедет. Покинет Гнездо.       Он смог вытерпеть — пережить — Рико: его ядовитые слова, капающие с языка прозрачнейшим ядом, его пытки ледяной водой, почти утопление — до горящих лёгких.       Странно.       Тебя топят, а всё, что ты чувствуешь, — будто полыхаешь в огне. Будто тебя сжигает изнутри. Просто представь: случайный ожог, от которого больно, и ты отдёргиваешь руку, шипишь, но всё это — из нутра идёт. Оттуда, где огню не место.       Жан знает: довелось испытать на себе. Не единожды.       Натаниэль — Нил — выглядит... жалко.       Тень того себя, что не так давно — и Жан не знает, насколько давно; в Гнезде трудно вспомнить дату, не задумавшись глубоко перед этим, — зубоскалил на интервью у Фердинанд, защищая придурка Дэя.       Горячо было. В каком-то смысле.       Но возвращаясь в настоящее: всё, что остаётся Жану, это наблюдать за дрожащими руками, что собирают вещи.       Их не много.       Разряженный в нулину телефон. Какая-то одежда, которая висит на Натаниэле — Ниле — ещё больше, чем до его приезда в гости.       Жан бы, может, сморщил нос от этих обносков, но какой в этом смысл?       Не то чтобы он не понимал, почему Нил так одеваться предпочитает. Спасибо странным вороньим неделям — у них было предостаточно времени, чтобы поговорить.       Сразу после изнуряющих тренировок и наказаний после.       Сразу после зализывания ран.       Сразу после коротких мазков губ по губам — с привкусом боли и крови, и пота.       Сразу перед тем, как погрузиться в лихорадочный сон урывками.       Натаниэль       нил, нил, пора отвыкать, жан, ты слишком привязался, ты слишком близко подпустил парня, которого встретил более десяти лет назад, ты слишком сильно поверил, доверился и позволил надежде пустить корни       надежде на то, что он останется       надежде, что не бросит, не уйдёт       надежде, что с возвращением утерянного партнёра тебе       станет       самую       капельку       легче       в гнезде-королевстве рико       нет, Нил, впервые за настоящее утро, не их, воронье, открывает свой рот. Он, Нил, звучит хрипло-скрежечуще:       — Забыл кое-что в нашей комнате.       Они покинули её с минуты две назад, закрыли за собой дверь, оставили позади поцелуи-разговоры-зализывание ран-сон в объятиях друг друга, когда Нил вдруг вспоминает, что что-то там забыл.       Жан бы, может, что и заподозрил, но его сбивает это небрежно брошенное, это естественное «в нашей комнате».       Поэтому он тормозит, моргает раз-два и позволяет Нилу скрыться, продолжая рассеянно крутить на пальце кольцо брелока.       Рико выделил ему — им — машину, чтобы он довёз несостоявшийся четвёртый номер до аэропорта.       Натаниэль исчезает в их комнате. Жан сверлит её взглядом.       За те четыре минуты — он вынужден считать — Жан решает, что если уж это их последние минуты, последние часы друг с другом, то он может позволить себе пока не привыкать называть несостоявшегося партнёра Нилом.       Так он решает. Позволяет себе эту слабость — самую последнюю, солёную и горчащую на кончике языка.       Для него он — Натаниэль.       Был. Есть. И наверняка будет — пока кто-то из них не умрёт.       Что наступит, скорее всего, быстрее, чем Жан может предполагать.       Может, однажды Рико не сдержится и прикончит его в порыве злости. Например, сегодня, когда он вернётся — один, такой одинокий — в Гнездо, где Рико решит сорваться на нём. За то, конечно, что не удалось проломить упрямство Натаниэля, не удалось заполучить украденную игрушку обратно.       Или чуть позже, если Рико не слетит с катушек сегодня.       Или тогда, когда Жан решит, что больше не может всё это дерьмо терпеть, и покончит с собой.       С последним, наверно, будет не так уж и трудно: любой инстинкт самосохранения давно исчез под всем, что творится с его жизнью. Умереть, выбрав способ самостоятельно, — непозволительная роскошь.       «Провести тонким острым лезвием вдоль предплечий, — размышляет он лениво, пока пустым взглядом пялится на дверь и крутит, крутит колечко с ключами; те едва слышно звякают — прямо как его мысли друг о друга в почти абсолютно пустой голове. — Самый быстрый способ. Сразу после отбоя. Когда наверняка никто не зайдёт — из-за усталости или потому что уже наигрались со мной вдоволь».       Отличный план.       Надёжный, чтоб его, как швейцарские часы.       Дверь тихо открывается.       Жан моргает.       Натаниэль — потерянный, найденный и вновь исчезающий прямо из-под носа партнёр — появляется перед ним. Странно довольный.       Выглядит он деловито, едва заметная ухмылка искажает губы.       Что он такого мог забыть там, что, найдя, выглядит так?       Любимую, мать её, футболку, особо затасканную?       В другой жизни Жан наверняка бы ругал его за это. В другой жизни он затащил бы его в торговый центр, протащил бы по всем магазинам и подобрал бы такую одежду, чтобы Натаниэль выглядел как картинка. Красиво, маняще, немного опасно — всё, чтобы подчеркнуть его личность красивыми тряпками.       Но в другой жизни, будь ему позволительно делать всё это, ничего бы не вышло. Просто потому, что в той, несуществующей жизни, Натаниэль бы не одевался так.       Логично?       Более чем.       — И что ты там забыл, Натаниэль?       Имя срывается с губ, языка легко — как вдох-выдох, привычно.       привык за всё время, свыкся — зря, зря, очень-очень зря, жан, нельзя ж было а ты позволил себе привык и теперь будешь за всё-всё-всё расплачиваться так будто ничему жизнь не научила хотя уроков давала предостаточно       — Оставил тебе записку, — отвечает тот, морщась от неосторожного движения: наверняка одна из кучи ран заныла. — Прочитаешь, как вернёшься.       И то, с какой лёгкостью он говорит это       вернёшься, вернёшься, жан, один, без него, без натаниэля, совершенно покинутый, разбитый, такой, такой одинокий; вернёшься и будешь читать, что этот ненормальный написал тебе, читать будешь и страдать, выть внутренне, желая сдохнуть, сдохнуть, сдох-нуть от боли, что хуже, чем отсутствие кислорода в лёгких, будешь гореть так, как не горел никогда       причиняет Жану невообразимую боль.       Но Жан, привыкший к разочарованию, держит лицо.       Он надеется, что это так.       Взвыть хочется уже сейчас.       — И что там? — хрипит он и даже не думает прокашляться, чтобы голос звучал нормально. К чёрту нормальность. Ничего, блядь, у него не нормально. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. — Написал, как будешь скучать по Рико?       Натаниэль хрипло хохочет. Смотрит как-то так, что становится ясно: хера с два он ему хоть слово по этому поводу скажет.       — Узнаешь через сколько, часа через четыре? Или сколько там понадобится, чтобы ты довёз меня до аэропорта и вернулся?       Что-то разбивается.       Возможно, реальность.       Возможно, сердце одного жалкого француза.       Кто знает, а.       Явно не он, Жан Ив Моро.       Уезжает, понимает Жан кристально ясно, он уезжает и даже не думает о…       О чём, а?       О тебе, что ли, Жан?       Кто хоть когда-нибудь думал о тебе?       Возможно, Элоди.       Но столько лет прошло… Он не уверен, что сестра всё ещё… Наверняка для неё он словно мёртвый родственник. Погоревали и будет.       Смех, сорвавшийся с его губ, звучит разбито. Даже он это слышит.       А Натаниэль никак не реагирует. Только смотрит — внимательно, пристально. Словно что-то там рассчитывает-просчитывает.       — Не знаю, — пожимает он равнодушно плечами, когда наконец-то отвечает. Остатки горького смеха стынут на языке. — Но к тренировке я успеть обязан.       — О. Конечно. Тренировка. — Натаниэль слово смакует так, будто это что-то хорошее, что-то из нормальной жизни. — Давай не будем заставлять тебя опаздывать, ладно?       Жан деревянно кивает.       Конечно.       Они идут. Идут и идут.       не опоздаю. конечно я не опоздаю. ты бы никогда не допустил чтобы я опоздал и получил от рико       Выходят из Гнезда, проходят коридоры — тёмные-тёмные.       я не понимаю почему ты так холоден. не понимаю почему ты так жесток ко мне сейчас. почему ты давишь. почему так подчёркиваешь что я вернусь — один одинокий блядь господи как же больно — без тебя       Подходят к парковке.       Оба молчат. Натаниэль больше ни слова не говорит — ни единого. Не ранит, не обнадёживает.       Последнее — пустое сотрясание воздуха.       До машины парочка жалких метров.       В голове что-то щёлкает. Что-то отчаянное. Желание оставить себе хоть какое-то — последнее — воспоминание. Потребность сделать себе ещё больнее, сильнее расшатать нервы.       Он просит. Тихо-тихо, едва разлепляя иссохшие губы:       — Натаниэль.       Тот замирает.       — Что, Жан?       «Что, Жан?»       Хочется — выть. Хочется нервно смеяться с того, как легко звучит вопрос.       Но Жан правда в отчаянии, пусть и не показывает этого.       — Поцелуй меня, — говорит он.       поцелуй меня так, чтобы я забыл, что ты уезжаешь, поцелуй так, чтобы я потерялся в этом мгновении, поцелуй так, чтобы я поверил, что всё, что было, было реальностью, а не моими больными фантазиями       У Натаниэля дёргается щека. Взгляд его смягчается. В нём нет жалости — только эта мягкость по отношению к нему. И пусть он несколько минут назад был жесток — по мнению Жана, конечно, только с его шаткой точки зрения, не более, — сейчас он вздыхает. Мягко. Так, словно всё и вправду в порядке хоть раз.       — Иди сюда, — говорит он.       И Жан делает тот единственный разделяющий их шаг.       И их губы соприкасаются.       И ощущается поцелуй так, словно он горит изнутри.       Жан целует жадно. Он держит голову Натаниэля в своих руках, чувствует жёсткость его волос пальцами и мягкость кожи щёк под ладонями. Чувствует его руки, стискивающие талию.       Натаниэль тихо стонет в поцелуй, прямо в его губы стонет. Отвечает почти столь же отчаянно, давит на его язык своим. Они кусают губы друг друга, и вскоре в поцелуй примешивается кровь из и так раненой губы Натаниэля.       Жану на привкус крови плевать — привык к ней давно.       Натаниэлю, судя по всему, тоже.       Он вкладывает в поцелуй всю свою боль, всю ярость и отчаяние, и горечь, и высунувшуюся на поверхность нужду.       Поцелуй Жан разрывает первым: он его начал, ему и прерывать.       Смотрит.       Натаниэль восхитительно розовый. Губы — красные-красные, блестящие от смеси их общей слюны и его крови. А взгляд, о, его взгляд!.. Он знакомо тёмный, поплывший и раскалённый. Жан бегает глазами по его лицу, жадно запоминает каждую деталь — всё-всё, чтобы осталось в памяти хоть что-то.       Он поджимает губы.       Натаниэль закрывает глаза и, словно задыхаясь, восхитительно низко хрипит:       — Пойдём, Жан. Ещё будет…       Жан накрывает его рот ладонью. Он не хочет слышать продолжения. Что он может сказать? Что у них впереди ещё куча этих вот поцелуев?       Ему почти хочется рассмеяться. Почти.       За грудиной что-то колет, и он почти тянется потереть там. Он знает, что это что-то от эмоций, что оно… не совсем настоящее.       Поэтому продолжает держаться его лицо одной рукой, другую не убирая с этого невозможного рта.       Натаниэль вновь прикрывает глаза и мягко отводит его руку от своего рта. Целует в центр ладони — так, как начал делать совсем недавно.       Его от этого прикосновения продирает теплом-холодом от затылка до копчика. Живот поджимается от силы эмоций.       Хочется разрыдаться.       — Пойдём, — глухо говорит Натаниэль в его ладонь. — Нам пора.       — Ты прав, — хрипит он.       И они доходят наконец-то до машины.       Натаниэль с кряхтением и стоном падает мешком на заднее сидение и, кажется, отрубается сразу же.       Когда Жан заводит машину, в душе у него пусто.       Так, как, наверно, не бывало ещё       ни-ког-да.