Лучше него

      Конечно же, капитан лучше него. Лучше него быть вообще несложно. Каждый, кто может ходить прямо, не отягощённый горбом, не ковыляя на вывихнутых ногах, лучше сразу же и во сто крат. Но капитану было мало не быть уродом. Капитану надо было во что бы то ни стало родиться красивым. Он может сколько угодно ступать не глядя, мелко звеня шпорами. И даже если её брошенное ему под ноги сердце раздавится под его подошвой, она будет слёзно счастлива.       Спору нет, козочка лучше него. Казалось бы, с животным он мог бы потягаться: для всего города, для собственного отражения, для разума, требующего от любого существа обязательно причислить себя хоть к кому-то, он зверь. Но и животным необходимо быть красивым. Что ей его молитвенно сложенные руки, хлеб в корзине, готовность расшибиться по её слову о булыжники мостовой, если у козочки мягче шерсть, если она переступает ножками грациозно, если её хочется обнимать? Доброты ждут только от красивых.       Как ни странно, даже камни — и те лучше него. Из камня можно вытесать нечто настолько же, как он сам, безобразное. Но даже тогда она предпочтёт именно камень, ведь камню не нужно отвечать, камень не нужно жалеть. Рядом с каменной горгульей она не обязана делать вид, будто слушает, будто ей не всё равно, будто она не мечтает каждый миг закрыть глаза.       Но всего больнее — и при этой мысли костистая грудь Квазимодо сотрясается от удушающего вздоха — что, не покусись господин на неё, и он был бы лучше него. Для Квазимодо архидьякон — всё. Он боготворит его. Но Квазимодо видел выкручивающий руки ужас, раздувающую ноздри ненависть в её глазах. Значит, господин должен был сделать что-то поистине чудовищное… Но, если бы не сделал, он, умеющий ходить прямо, был бы лучше, он, не покрытый шерстью, был бы лучше, он, сделанный не из камня, был бы лучше. Потому что из всех пороков только уродство простить никак нельзя.