Хоть смейся, хоть плачь

      Бомгю не завидовал Субину, нет. Он просто хотел чуть больше внимания Ёнджуна. Чтобы было как раньше.       Его знакомство с Ёнджуном было случайностью, совпадением, незапланированным стечением обстоятельств. У Бомгю были проблемы с английским, особенно с произношением, из-за этого он очень долго тянул со сдачей устной части.       Бомгю стоял перед профессором Кимом в просторной и абсолютно пустой аудитории, где столы выстроились в несколько рядов, пугая свободным пространством и высотой стен с потолками с выцветшей краской, которая местами потрескалась. Преподаватель нахмурил брови, отчего старческие складки на лбу стали более заметными, и подпирал подбородок кулаком, скучающе слушая доклад студента, что часто заикался и делал длинные паузы между предложениями. Губы и язык юноши сильно напряжены, изгибаясь и стараясь чётко выговоривать каждое слово. За спиной пальцы смяли края бумаг с докладом, глаза смотрели куда-то в сторону, абстрагируясь тем самым от зачёта. Когда Бомгю в очередной раз запнулся, вспомнив, что некоторые согласные не читаются в определённых словах, то уши пронзил резкий хлопок по столу.       Бомгю вздрогнул, направив всё внимание на преподавателя. Спина студента сгорбилась, шея втянулась в плечи, губы поджались, а пальцы крутили и вертели несчастные бумажки.       — Дайте сюда доклад, — голос профессора Кима был острее ножа, проникая в душу.       Бомгю растерянно протянул скреплённые листы, которые преподаватель раздражённо выхватил и мельком прошёлся между строк, перелистывая страницы. Студент смачно сглотнул, наблюдая за уставшим лицом профессора Кима, которое не менялось с начала зачёта.       — Вы сами писали? — мужчина поднял взгляд, желая убедиться в подлинности слов юноши.       — Да! — Бомгю часто закивал, распахнув глаза, и боязно закусил нижнюю губу, заламывая пальцы за спиной, чтобы унять тревогу.       — Хорошо, — преподаватель положил доклад на стол и продолжил, — за усердие я поставлю вам 50 баллов*.       — Но сонсэн-ним*, — Бомгю хотел попытаться исправить ситуацию, но ему не дали и шанса.       — Вы и сами прекрасно знаете, когда можно было подойти раньше, но пришли только сегодня, — мужчина намеренно подчеркнул ошибку студента, — в то время, как все остальные давно получили зачёт; выше оценку вы всё равно не получите, повезло что в вашей группе есть те, кто прогуливает, а так и этого могло не быть.*       — Да, — смирившись со своей участью, Бомгю забрал доклад и, поклонившись, покинул аудиторию, звук закрывшейся двери которой эхом отозвался в ушах.       Юноша грузно вздохнул, опустил голову, спрятав лицо за длинной чёлкой, и направился к лестнице, шагая вдоль по коридору, в котором сновали туда-сюда другие студенты, чьи улыбки и смех были ненавистны Бомгю. Когда он торопливо спускался с лестницы, чуть ли не перепрыгивая через одну ступеньку, то казалось, что эти жизнерадостные и беззаботные голоса истерически хохотали над Бомгю, над тем какой он неудачник, что сколько бы сил не прикладывал — он никогда не добьётся успеха. Этот хохот разносился по всему университету, становясь всё громче и громче и безумием отражаясь от стёкол. Бомгю сильнее прижал доклад к груди и ускорил шаг, чтобы поскорее покинуть эти тусклые стены и вернуться домой, где его ждало любимое хобби — писать стихи и выкладывать их на сайт.       Дорога от университета до дома всегда разливалась приятным теплом на сердце. Бомгю накинул капюшон и, включив музыку, надел наушники без всякого желания как-либо контактировать с этим миром. Смотря через окно на уходящие вдаль здания и улицы, юноша погрузился в прослушивание любимой музыки, от которой хотелось плакать сильнее, чем от неудачной сдачи зачёта, точнее мелодия резонировала его настроению, ударяя под рёбрами. На улице пошёл сильный дождь, небо заполняло улицы своими пресными слезами, делая город до омерзения непривлекательным и в какой-то степени заброшенным, словно здесь может обитать только нечисть. Едва не пропустив свою остановку, Бомгю заметил знакомые улицы и вскочил с места, выйдя из автобуса в последний момент. Прыгнув в лужу и намочив кроссовки и края джинс, Бомгю поднял голову вверх, почувствовав, как небесная вода щедро омывала его лицо и замаскировывала печаль, что сочилась через кожу.       Недолго ему удалось насладиться скользящими по щекам и стекающими за шиворот каплями, дарящими облегчение, как кто-то задел его за плечо, спеша сесть на пришедший автобус. Бомгю быстро извинился, хоть незнакомец только косо посмотрел в его сторону. Капюшон спал с головы юноши, намочив волосы и отрезвив мысли. Бомгю проморгался и огляделся по сторонам, словно вспоминал, где находится. Найдя нужный ориентир, он снова надел капюшон и побежал по лужам в сторону дома, хлюпая промокшими кроссовками.       Остановившись перед дверью, Бомгю ввёл код* и зашёл в свою квартиру, которая являлась убежищем от негативных эмоций в виде безликих жнецов в чёрных плащах с косой на плече, преследуемых его снаружи. Вся одежда и обувь насквозь промокла, вода ручьями стекала с юноши, пачкая ковёр на пороге. Сняв с себя вязкие тряпки и повесив их сушиться на напольную вешалку, Бомгю первым делом принял горячую ванну, согрев продрогшее тело и разбитую душу. Накинув на влажное тело халат и закрыв голову капюшоном, юноша прошёл в свою комнату, которая находилась в паре шагов от ванной, так как квартира была миниатюрной. Бомгю включил ноутбук, предварительно его поставив на кровать, и пока гаджет просыпался, заглянул на кухню, чтобы проверить свои запасы клубничного молока.       Захватив с собой несколько коробочек любимого напитка, он вернулся в комнату и достал из шкафа шерстяной плед, сложив все эти вещи на кровать. Бомгю с головой закутался в плед, ощущая себя защищённым, и поставил на колени ноутбук, потягивая молоко через трубочку. Дождь за окном, что было зановешено плотными шторами, усиливался, отбивая похороный марш для лета, которое так незаметно ушло из жизни многих. Комнату ненавязчиво освещала одна настольная лампа и свет монитора ноута, по которому бегали глаза, ища файл с последним написанным стихотворением. Щёки щекотал колючий плед, а с подбородка иногда падали клубничные капли. Бомгю перед выкладкой решил в последний раз пройтись по строчкам:

Даже среди мрака есть свет,

Даже если выхода нет,

Опустить руки ты всегда успеешь,

А пойти дальше может и не сумеешь.

Иди в бой! Борись!

Если на грани, держись!

Где бы ты ни был, всегда с тобой

Твоя вера и твёрдый настрой.

Во всём всегда хорошее находи.

Ты увидишь! Только посмотри!

Если ты пленник,

То птицей в небо лети.

Если де‌ла семьи наследник,

То по своему его веди.

Если ничего не умеешь,

То простой улыбкой скуку развеешь.

Если ты одинок

И подружиться с миром не смог,

Во вселенную погрузись

И в свои фантазии окунись.

Если ты несчастен,

Радуйся, что среди домов.

Если ты беден

Радуйся, что здоров.

Если ты болен

И кровати прикован,

Радуйся, что жив,

Ведь перед тобой целый мир.

Если много лет страдаешь

И уже почти умираешь,

Жди следующую жизнь спокойно,

Прими свою судьбу покорно.

Любая дорога хороша.

Выбирай! Какая твоя?

За всё небеса благодари.

Радуйся, твори, живи!

За счастье родственников молись,

Со всеми теплотой делись,

И будет тебе благословение божье!

С чистой совестью посмотришь в ложе.

В добрый путь мой милый друг!

Помни черты ласковых рук,

Помни добрые советы

И соблюдай человеческие заветы…

      Удовлетворившись результатом, Бомгю нажал на кнопку «опубликовать», и через секунду его страница обновилась с новой работой. Довольный собой юный поэт перешёл во вкладку «новости», чтобы посмотреть статистику за весь день на все работы. И, как всегда это бывает у непопулярных авторов, цифры выглядели ничтожно — пять просмотров и один лайк. Бомгю вздохнул, решив почитать что-то у любимых авторов, чтобы вдохновиться на что-то более масштабное, чем он обычно писал. Листая ленту обновлений, его взгляд ничто не цепляло, что хотелось бы прочитать прямо сейчас. В итоге юноша читал всё подряд, составляя отдельную папку заметок с идеями и описанием интересных приёмов для текста, что хотелось бы опробовать.       Через час или два пришло уведомление о первом комментарии на новой работе, глаза Бомгю округлились и казались больше, чем есть на самом деле, а нижняя челюсть отказывалась закрываться. Он долго гипнотизировал иконку с колокольчиком, где красовалась красная циферка один. Сглотнув, Бомгю нажал на уведомление, молясь о том, чтобы его писанина не оказалась откровенной дичью. Этот момент всегда был обнадёживающим и в то же время страшным, так как долгожданные комментарии могли содержать хейт, критику или являться пустышкой, на которую не знаешь как реагировать. Он зажмурился, а после медленно открыл глаза, не веря тому, что они только что лицезрели:

      Дорогой, автор, должен отметить, что своим творчеством вы поднимаете жизненно-важные темы, что тревожат нашу повседневную жизнь. Видно, что вы стараетесь, но есть небольшие недочёты в виде сбивающегося ритма, а ещё глазам было бы намного легче, если бы строчки были разделены на абзацы по четверостишию, по шесть строк и так далее в зависимости от текста (если что это лично мои заморочки, извините, если сильно придираюсь) И что мне особенно понравилось в этом стихотворении, что на любую беду вы попытались найти решение, а это дарит хоть и маленькую, но всё же надежду людям, которые реально могут оказаться в похожих ситуациях. Благодарю вас за проделанную работу!)

      Бомгю хотелось плакать, а сердце сжалось до минимальных размеров, готовясь остановиться оттого, что читатель указал не только на слабые, но и выделил его сильные стороны, которые он как автор напрочь не видит, зацикливаясь лишь на недостатках. Юный поэт несколько раз перечитывал этот комментарий, чувствуя какие кульбиты вытворяют внутренние органы. И наконец придя в себя, Бомгю нажал на профиль этого человека, чтобы узнать, это тоже автор или читатель с намётанным взглядом. И первая догадка действительно попала в цель, незнакомец с лисой на аватарке сам оказался автором, а на главной странице красовалась работа, опубликованная примерно два месяца назад:

Я любил тебя больше жизни своей,

Я трясся над тобой, боясь дышать.

Я не спал бесчисленное количество ночей,

Я пролил океан слёз, боясь потерять.

Я сидел рядом, нервно руку сжимая,

Я больше не вижу блеск глаз, что могли мне сиять.

Я остался один, мучительно тебя провожая,

Хоть не уходить продолжал умолять.

Я хотел всегда тебе радость дарить!

Я хотел смеяться вместе с тобой!

Я хотел бережно тебя хранить!

Я хотел всегда быть твоей стеной!

Я стал тщательно тебя оберегать,

Я следил за любой мелочью жизни!

Я стал маятником, чтобы направлять!

А все мои намерения были бескорыстны!

Я подарил тебе дворец небесный,

Чтоб могла облака созерцать!

Я подарил тебе наряд чудесный,

Чтоб могла самой красивой стать!

Я подарил тебе фрукты и лучшее вино,

Чтоб могла быть самой счастливой!

Но почему лицо румяности лишено?

Почему я вижу тебя горделивой?

Ведь всё, что я делал, было для тебя!

С открытым сердцем, душой, любовью, заботой!

Просил взамен лишь ответного внимания!

Но почему обнимаешь меня с неохотой?

Почему прогоняешь? Почему кричишь?

Что тебя так изменило? Ты была другой!

И из-за чего постоянно молчишь?

А ведь раньше была такой живой.

Излучая счастье, ты подобно солнцу сияла!

Для меня подарком был каждый день!

Ты столько добра и искренности давала!

Ты была словно яркий и ароматный женьшень!

Но в какой момент всё пропало?

Когда я «не высадил тебя среди сорняков?»

И ты от тоски по «гусеницам» завяла?

Когда ещё я укрывал от суровых холодов!

Я уже и не знаю, как объяснить и рассказать

Насколько сильно в жизни моей важна!

Но ты продолжаешь всё отрицать!

Я из кожи вон лезу, чтобы показать как ты ценна!

И как мне больно слышать все эти слова:

«Мне для счастья нужен лишь кислород!»

Зачем тебе вся эта «сорная трава»?!

Ни к чему тебе вдыхать «углеводород»!

Прошло много дней с последней ссоры,

Теперь в комнате нет больше громких слёз,

Теперь я не должен перебирать уговоры,

И я могу снова действовать всерьёз!

Зайдя в комнату, вижу стоящую фигуру у окна.

Она спокойно разглядывает снежный вид сада,

Почему-то мне кажется, что она немного бледна,

Но может это просто из-за снегопада?

Ещё через какое-то время прихожу сюда,

И сейчас «цветочек мой» сидит в уютном кресле,

Рисуя в блокноте пейзажи, моря и большие города,

Вот только огоньки в глазах исчезли.

Монотонным взглядом смотрит на меня,

На вопросы отвечает коротко и незамедлительно.

Я сидел напротив неё рядом у огня,

Но почему цвет кожи выглядел неубедительно?

Одним утром я нёс поднос с едой как обычно,

Открыв дверь, я остолбенел от картины:

На полу валялись осколки горшка семетрично,

На них лежали мёртвые в крови георгины.

Стойте! Если присмотреться хорошенько

То можно понять, что это побитая птица.

Правда не пойму какого она оттенка,

То ли шалфей, то ли горчица.

Нет! Это незадавленная птица, если взглядеться!

Да это же бездыханная девушка лежит!

Надо было ещё несколько раз всмотреться,

Чтобы окончательно убедиться, что она спит.

Нет! Это мёртвый сон! Даже кожа почти прозрачна,

Волосы уже не такие мягкие как раньше,

Пускай это всё выглядит так невзрачно,

Но как мне теперь двигаться дальше?!..

      После прочитанного Бомгю снова сглотнул, и всё отказывался верить в то, что такой гениальный человек действительно оставил ему комментарий, что был длинной в поэму, как и работы этого незнакомца. Помотав головой, юноша занёс пальцы над клавиатурой, вспоминая все возможные слова, чтобы выразить своё восхищение:

      Вау! Да вы гений! У вас даже сюжет в стихотворении чётко выражен. А эта восходящая градация, когда лирический герой видит сначала что-то маленькое, но всматриваясь находит больше деталей (от цветка к птице и от птицы к человеку, что олицетворяет слепоту, когда ты не видишь всей картины и создаёшь образ в голове, который хочешь видеть) или момент с нисходящей градацией, когда герой видит девушку сначала стоящей, а в следующий раз у неё становится меньше сил, поэтому ей приходится сидеть, и в третий раз вовсе лежать замертво. Это просто божественно, автор, вы теперь мой кумир!

      Бомгю с гордостью отправил комментарий, продолжив изучать профиль нового кумира. В описании указано, что автор редко публикуется, поскольку сильно занят работой учителем и переводами текстов с английского, что вызывало в разы больше уважения к этому незнакомцу со стороны Бомгю. Его в принципе восхищали люди, которые талантливы в нескольких сферах деятельности. Прикусив нижнюю губу, юный поэт решился написать в личные сообщения более опытному поэту, но с иной просьбой, нежели перенятие писательского опыта:       Здравствуйте! Я очень извиняюсь за беспокойство, но увидел у вас в профиле, что вы работаете учителем и хорошо владеете английским. Могу ли я попросить вас дать мне несколько уроков, чтобы подтянуть произношение? Разумеется не за бесплатно и в удобное для вас время, буду очень признателен.       Бомгю показалось, что его сообщение выглядит слишком дерзким, ведь кто он такой, чтобы отвлекать совершенно ненакомого человека от жизненных забот со своими проблемами? Его успокаивал лишь тот факт, что всё происходило на просторах интернета, а не в реальной жизни. Ответ не заставил себя долго ждать:       Здравствуйте, мне очень жаль, но боюсь, что у меня не найдётся свободного времени для репетиторства. Тем более я никогда не давал частные уроки и не знаю как это должно визуально выглядеть, боюсь, что больше подведу, чем помогу. Извините…       Бомгю не расстроил отказ, так как прекрасно понимал, как это выглядело со стороны, и на его счастье, что человек попался понимающий и не послал его куда подальше с такими просьбами, поэтому в ответ отправил короткое «всё в порядке» и заодно поблагодарил за комментарий.       На самом деле, на этом их взаимодействия должны были закончиться; они как две параллельные прямые, что не должны пересекаться, однако на той стороне решили применить геометрию Лобачевского, основанной на теории, что через точку, не лежащую на прямой, можно провести бесконечное множество параллельных прямых.       Получив сообщение со словами понимания ситуации, благодарность за обратную связь на стих и плюс комментарий к своей последней работе, за которую было немного стыдно, но при этом она оставалась горячо любимой, Ёнджун потянул руки вверх и прогнулся в спине, разминая затёкшие мышцы. Мужчина сидел на жёстком стуле и попивал чёрный кофе, листая на главной странице новые работы разных авторов. Он частенько так делал, чтобы поддерживать свой интерес к стихотворству. Видя, как стараются другие, то и самому хочется приложить хоть немного усилий, верно? Хоть желание складывать рифмы с каждым днём опускалось всё ниже и ниже, потому что они не выстраивались так, как это было в его голове, да и времени с силами на хобби осталось всё меньше. Ёнджун часы тратил на поиск фото-референсов и разных эстетичных картинок, сортируя по папкам. Но слова не шли, всё было не то. И перед тем, как садится писать, мужчина включал грустную музыку или фильм, после просмотра которого ощущал себя сломанным, а загруженность работы преподавателя в университете и переводчика доводили его состояние до кондиции. Только так он в полной мере понимал чувства и мысли своих персонажей, мог побывать в их шкуре, а когда заканчивал стихотворение, то как минимум несколько недель отходил от нахлынувших эмоций, плача даже не видя текста перед глазами. Ему нравилось, что его страдания и психоз выражались именно через буквы, а не что-то иное. И эта жёсткая потребность в написании чего-то мрачного и нездорового хоть как-то удовлетворялась.       Ёнджун снова отпил кофе и посмотрел на время, что показывало семь вечера. Тёмное время суток было его любимым. Он закрыл ноутбук и подошёл к широкому стеллажу с книгами, желая почитать что-нибудь на ночь. Остановив свой выбор на «Гамлете» Шекспира, мужчина лёг на диван, стоявший возле журнального столика. На Ёнджуне была только белая майка и чёрные шорты, поэтому кожу немного холодило, заставляя поёжиться, но обжигающий кофе компенсировал перепад температур. У него было отличное зрение, но тот предпочитал читать книги в очках с широкой чёрной оправой, что подчёркивала его густые брови. Перелистывая страницу за страницей, мужчина осушил кружку прежде, чем дошёл до середины книги. Устало поднявшись на ноги, Ёнджун направился заваривать новую порцию кофе, поскольку хотел попробовать сесть за новое стихотворение, которое мучило своими рифмами вторую неделю. Он не мог поймать нужное настроение и был не до конца уверен, что понимал характер персонажей, поэтому впитывал матчась как губка и успокаивал себя мыслями — как напишется, так и напишется, сколько бы времени это не заняло.       Рабочий кабинет, который по совместительству являлся личной библиотекой с несколькими полками и шкафами, выглядел таким тесным из-за того, что мебель располагалась очень близко друг к другу. Однако это было своего рода удобство — встал из-за журнального столика, лак которого поблёскивал в свете жёлтой лампы на потолке, сделал пару шагов и падаешь на мягкий, бархатный диван, в котором хочешь утонуть; за диваном стояли две полки с книгами, загораживая собой окна, а по бокам входной двери находились два узеньких шкафа и тоже с книгами — какие-то на корейском, какие-то на английском, а какие-то даже на японском, хотя последний язык Ёнджун давно не практиковал, но при необходимости периодически посматривал в словари и учебники по грамматике. В воздухе всегда витал запах мятного шоколада и горького кофе смешанные с запахом шампуня сандалового дерева.       Плюхнувшись на диван с полной кружкой кофе, Ёнджун раскрыл книгу на месте, где остановился, и хлебнул горький напиток, что до безумия обжигал вкусовые рецепторы. Но так и не дойдя до конца, он отложил книгу на стол и взял проводные наушники, лежащие рядом с ноутбуком. Помимо этого столик был захламлён тетрадками, учебниками, папками с курсовыми студентов, записными книжками маленьких и больших размеров. Вытащив из стопки одну такую, мужчина раскрыл страницы с черновым вариантом стихотворения, над которым работал в последнее время. Пробное четверостишие звучало так:

Небо рушится, земля вздымается.

Надежда на мир растворяется,

Реки сизым пламенем загораются.

Солдаты от пыли задыхаются.

      Но дальше мыслей не было, и не было ни малейшего представления о том, какие события последуют после этого. В голове была чёткая картинка, как по воде бежит синий огонь, возвышаясь к небу, как окровавленная земля поднимается в воздух от бега лошадей, что ввалились с ног. Ёнджун чуть ли не слышал этот фантомный лязг столкновения железо о железо, эти отчаянные крики солдат, жаждующих победу для своей страны, но никто не желал уступать, разрушая границы между небом и землёй и утопая как в крови врагов, так и своих товарищей. И всё же слова не шли, их просто не было. Разочаровавшись, что за весь вечер не прибавилось ни строчки, мужчина закинул на стол потрёпанную временем записную книжку и направился в ванную комнату, готовясь ко сну.       Приняв душ, Ёнджун разложил диван в гостиной, опустив спинку, и постелил чистое постельное. Вдохнув свежесть белья на одеяле и подушке, он закрыл глаза, хоть и знал, что до рассвета осталось меньше четырёх часов. Но сон не приходил. Усталость, да, вязко плескалась по всему телу, отдаваясь вибрацией в висках, ноги и руки ощущались как вата, а мозг бесперебойно крутил по кругу одну за другой неугомонные мысли — завтра нужно заменить коллегу у группы по гуманитарным наукам, принять зачёты у студентов, перевести десять страниц и сдать заказчику, почитать новинки на сайте, попытаться написать хоть сколько-то для текущего стихотворения.       Утро Ёнджуна началось с того, что тот проклинал будильник всеми возможными ругательствами и только потом выключил. Ему удалось уснуть буквально час назад, поэтому и глаза отказывались открываться, и мозг был не в состоянии как-либо соображать. И чтобы опять не уснуть мужчина резко оторвал голову от подушки, сев на диване, но это действие стоило ему лёгкого головокружения с ноющей болью в затылке. Глаза предательски не разлеплялись, и потребовалось минут двадцать, пока мозг естественным путём не проснулся и не позволил проморгаться. Мужчина непрерывно смотрел в одну точку какое-то время, прежде чем встать и дойти до кухни за спасательным кофе, ставшим уже неотъемлемым компонентом состава его крови.       Ёнджун собирался полчаса, влив в себя три или четыре кружки кофе и усиленно стараясь отвести взгляд от стены, что была центром внимания полусонного мозга. Мужчина принял душ, погладил брюки и пиджак с рубашкой, уложил волосы спереем, чтобы причёска форму держала. Перед выходом Ёнджун оглянул себя в зеркале, висевшем около входной двери, и, убедившись в опрятности внешнего вида, проверил ключи в карманах.       До начала работы оставалось минут десять-пятнадцать, но Ёнджун считал, что лучше опаздывать, чем явиться вовремя и выглядя при этом как с помойки. Дороги были забиты такими же занятыми людьми, что нервно торопились на работу или по делам. Постоянные машины, появляющиеся из ниоткуда, были похожи на противных кожанных сороконожек, что медленно ползли по обугленным костям кладбища. Бледно-серое небо своими густыми тучами так и говорило, что сегодня снова стоит ожидать проливной дождь, хоть чанма* закончился ещё в августе, похоже у природы были своими планы на людей. Шла третья неделя учёбы*, а ощущалась как первая — расстроенные скоротечными каникулами студенты и измученные профессора с бледными лицами как у призраков. Само здание университета было похоже на древнее чудовище с пустыми глазницами, что высасывало жизни как из обучающихся, так и из преподавателей. Стены, что имели и глаза, и уши, будто внимательно следили за всем учебным процессом, поджидая, когда кто-то совершит ошибку, за которую придётся заплатить, преподнеся дары на каменный жертвенник. В коридорах было хорошо слышно скрип от каждого шага, как каждый волосок на теле вздрагивал, а по спинам гуляло холодное дыхание.       Ёнджун спокойно зашёл в аудиторию, опоздав на целых двадцать минут, и поприветствовал студентов:       — Good morning, students.       Группа озадачено посмотрела на преподавателя, но поздоровалась в ответ.       — My name is teacher Choi Yeonjun. Today I'm replacing your teacher Kim, literally for a week, until his business trip ends,* — Ёнджун положил на трибуну заготовленный план занятия и офисный портфель, объяснившись перед группой.       Все кивнули, плюс-минус понимая о чём шла речь; все, кроме Бомгю, глупо хлопающего ресницами, который не поспевал за происходящем.       «И почему все думают, что если ты студент, то можешь легко воспринимать на слух английский?» — негодовал Бомгю, опустив голову на сложенные руки.       Бомгю сидел на самом дальнем ряду, что возвышался лесенкой над трибуной профессора, однако студент чувствовал себя в самом низу. Закончив с организационными моментами, Ёнджун взял лист с заметками и начал объяснять тему пассивного залога в предложениях на английском, но иногда вставлял корейские фразы в особо трудных моментах. Все одногруппники Бомгю активно конспектировали слова преподавателя, но сам юноша всё это время не отводил взгляда от Ёнджуна, пытаясь разобрать хоть что-то в его английской речи. К середине лекции Бомгю оставил всякую надежду понять тему, опустив глаза на чистый лист, и начал записывать строки, которые приходили на ум. Вдохновение сопутствовало мрачному настроению, рифмы лились рекой через карандаш, оставаясь чёрными буквами на белой бумаге.       — Your task is to write an essay using the passive voice at least five or six times. The topic and length are free,* — Ёнджун закончил занятие и уже начал собирать свои вещи.       — I'm sorry, teacher… — Бомгю поднял руку, привлекая внимание не только профессора, но и всей группы, и, с трудом подбирая слова, хотел донести свою мысль, — I didn't understand… Korean language… Please…       В аудитории начали шептаться, что являлось обыденностью — Бомгю всегда давал повод для насмешок над его слабостями и странным поведением.       Ёнджун слегка улыбнулся, его всегда забавляли детишки, которые старались говорить по-английски, несмотря на плохое произношение. Это как если бы родители смотрели, как их ребёнок делал первые шаги, хоть тот постоянно спотыкался и падал или говорил первые слова, хоть и искажённо.       — What part of the task is unclear? Or you didn't understand the topic itself?* — Ёнджун решил немного подшутить над бедным студентом, неподозревая чем это обернётся, — I can repeat the task. You must write your essay using the passive voice at least five or six times.*       Бомгю открыл рот, чтобы выразить своё недовольство, но вовремя остановился, вспомнив, что находится в учебном учреждении, поэтому лишь выдохнул, надув губы и специально исказив последнее слово:       — It's all okey.       «Такой милашка, когда обижается», — усмехнулся Ёнджун, сощурившись.       На передних рядах послышались тихие смешки, которые были немедленно прерваны Ёнджуном, что хотел сохранять порядок, пусть он не казался строгим преподавателем, но хорошо чувствовал границы дозволенного.       — Нам что-то задали, или что он вообще сказал? — шепнул Бомгю, обращаясь к своему соседу, который уже сложил вещи в сумку.       — Сонсэн-ним специально для тебя повторил задание, мог бы попробовать разобраться, — одногруппник встал из-за стола.       — Эй! Не будь таким врединой, скажи мне, — Бомгю неосознанно повысил голос, состроив жалобный взгляд.       — Этот мир жесток и несправедлив, никаких поблажек не будет, — студент злобно улыбнулся и помахал на прощание.       «Ай, серьёзно? Так раздражает», — Бомгю помотал головой, закинув тетрадь с карандашом в сумку, и покинул аудиторию, не заметив, что оставил лист с четверостишием на столе.       Когда все ушли, то Ёнджун задержался, чтобы собрать оставленные студентами листки и наткнулся на бумажку со строчками будущего стихотворения:

Я в отчаяние погрузился

Тёмных мыслей там напился,

Убеждал меня — я сам,

Что всё вокруг лишь хлам.

      «Довольно знакомая манера письма», — Ёнджун нахмурил брови, вспоминая где видел похожие стихи.       Дверь в аудиторию резко хлопнула, впуская безумного Бомгю, который вспомнил, что оставил листок со стихом на столе. Глаза студента были готовы покинуть свои орбиты, в то время как Ёнджун аж подпрыгнул от испуга и обернулся на источник шума. Юноша в несколько прыжков преодолел расстояние между ними и вырвал несчастную бумажку из рук преподавателя, повернув голову в сторону так, что чёлка закрыла лицо. Ёнджун сглотнул, глядя на злого Бомгю, что выглядел как дикий зверёк, вышедший из леса. Его пальцы дрожали, сильно сжимая листок. Это действие кольнуло преподавателя, осознавшего, что его маленькая шутка задела студента за больное место. Ёнджун хотел попытаться исправить ситуацию, но…       — Извините, сонсэн-ним, я забыл свою вещь. В следующий раз буду внимательнее, — Бомгю поклонился почти в пояс, проявив максимум уважения, и сразу развернулся, быстрым шагом направившись к выходу.       Ёнджун правда хотел что-нибудь сказать — утешить, извиниться, спросить о четверостишие, да хоть что-то, но не смог подобрать слова в ответственный момент. Его вечная проблема как автора — не находить слова, что смогли бы точно передать эмоции — ворвалась в реальную жизнь. Ёнджуну было стыдно, что он поставил беззащитного мальчика в такое положение. Со стороны Бомгю его слова на лекции явно выглядели как издевательство.       По дороге домой Ёнджуна не покидали мысли об их с Бомгю немом конфликте — один всё ещё учится, а другой работает в одном и том же университете, и это точно не последний раз, когда Ёнджун заменяет их преподавателя, да и английский в числе профильных предметов у гуманитарного профиля, а значит им предстояло много взаимодействий. Помимо этого мужчина постоянно прокручивал в голове набросок стихов и, решив проверить свои догадки, одной рукой вынул телефон из кармана, открыв сайт, второй же продолжал держать руль. На главной странице вновь красовалось новое стихотворение от автора, который восхитился навыками Ёнджуна:

Я в отчаяние погрузился

Тёмных мыслей там напился

Убеждал меня — я сам,

Что всё вокруг лишь хлам.

Отпустить и принять,

Вот что только нужно понять

Хотел было жизнь оборвать,

Чтоб окружающих не досаждать.

Но не смог грань переступить.

Слишком сильно хочу я жить.

      Осознав, что в интернете студент его боготворит, а в реальности недолюбливает, Ёнджун начал обдумывать план, как сделать их взаимоотношения комфортными, и чтобы это прошло плавно и естественно. Ему, как преподавателю, были важны такие мелочи, поскольку совесть не позволяла закрывать глаза на подобное. Нет, он не старался завоевать симпатию каждого, кому читал лекции, но если чувствовалось напряжение, то Ёнджуну тяжело давалось вести занятия, зная, что он кого-то обидел, оскорбил или ещё что-то сделал не так. К тому же Бомгю тоже писал стихи и выкладывался на том же сайте, что и Ёнджун, а значит теоретически они могли бы стать друзьями с общими интересами. Творческие люди всегда притягиваются друг к другу, желая получить понимание и некого рода признание, ведь эти люди разделяют ту же участь, что и ты.       Ёнджун оставил комментарий на новую работу Бомгю, а после отложил телефон в карман и сосредоточился на дороге:

В этот раз вы решили показать внутреннюю борьбу человека с собственной тьмой, очень впечатляет. И то что даже здесь ваш герой не желает так просто сдаваться, это олицетворение мужества. Может вы планируете сделать цикл таких работ?

      Бомгю чуть не подавился банановыми чипсами, когда открыл комментарий от своего кумира. Неожиданное внимание к его работам вдохновляло, однако это всё ещё казалось чем-то нереальным, что настораживало. Юноша тут же открыл их диалог, написав трогательные слова благодарности. Ему едва удавалось сдерживать крики восторга, прикрывая рот ладонью, и мелкие слезинки, спадающие с уголков глаз. Бомгю уткнулся лицом в подушку, что попалась под руку, и, не выдержав, запищал не своим голосом, мысленно спрашивая — это действительно происходит со мной? это всё взаправду? Энергия бурлила в крови, заставляя неосознанно делать хаотичные действия, лишь бы чем-то себя занять и не сходить с ума от радости. И после снова посмотрел на монитор ноутбука, перечитывая слова, что были подобны слабому солнечному лучику, пробивающемуся сквозь трещины каменных стен тёмной пещеры.       На следующий день, да и всю следующую неделю Бомгю стал замечать очень много странностей: новый преподаватель разговаривал немного медленнее, чтобы можно было понять хотя бы отдельно взятые слова, помимо этого он всё записывал на интерактивной доске маркером, что значительно упрощало понимание темы. Теперь Бомгю мог сфотографировать с доски и через гугл-фотопереводчик узнать задание на дом, а незнакомые слова записать в свой тетрадный словарик. Спрашивали его на равне с остальными одногруппниками — не чаще, не реже — и хоть произношение всё так же было отвратительным, профессор в меру поправлял, но выслушивал до конца. По аудитории иногда гулял смех и перешёптывания, но за это жёстко наказывалось — нужно было сочинить стихотворение на английском — и студенты не имели права покидать аудиторию, пока те не напишут идеальное четверостишие и не прочтут с идеальным произношением, а после каждой ошибки нужно было начинать сначала, но если после прочтения Ёнджуну не понравилось само стихотворение, то он просил полностью переписывать и читать вслух заново. И Бомгю был не единственным, за высмеивания навыков которого студентам прилетало, если во время устной части кто-то где-то хоть сколько-то перешёптывался, то они тоже попадали под наказание. Бомгю было весело наблюдать за этим процессом, иногда он задерживался, чтобы узнать чем всё закончится. Когда студенты преподавателя спрашивали, почему ему не нравятся их стихи, ведь тот заставлял переписывать по несколько раз.       Ёнджун ответил следующее:       — Вы сочиняете рифму ради рифмы, чтобы поскорее покинуть эти стены, нисколько не вкладываясь в слова. Раз до этого вы смеялись над несовершенствами других, то лицезрейте свои собственные. И пока вы не научитесь показывать, а не рассказывать, то не ждите хорошего результата.       «Этот ход мыслей… Выглядит знакомым», — Бомгю прищурил глаза, вспоминая что-то и чувствуя лёгкие нотки дежавю.       Юноша достал телефон из кармана, открыв сайт и открыл последний комментарий своего кумира, который начинался со слов «мне нравится, что вы показываете эмоции, а не рассказывате…», слов, что не оставляли сомнений. Бомгю дождался, когда все отработуют наказание и уйдут, чтобы без лишних глаз подойти к Ёнджуну, что вскинул брови, увидев, что Бомгю всё это время был в аудитории, а сейчас стоял перед ним и с горящим взглядом показал экран телефона с его страницей и лисой на аватарке на писательском сайте.       — Сонсэн-ним, извините за грубый вопрос, но это ведь ваш аккаунт? — Бомгю понимал, что если ошибся или профессор начнёт отрицать правду, то несомненно получит наказание за клевету, но нисколько не боялся последствий.       — Да, — Ёнджун слегка улыбнулся, задав встречный вопрос, — это настолько очевидно?       — Люди могут подделать внешность, скрываясь за красивыми аватарками, могут подделать слова, написав лестный комментарий, — Бомгю убрал телефон и нахмурил брови, посмотрев на преподавателя, — но люди никогда не смогут подделать свои мысли и точку зрения.       — Поэтому я и сказал, что мне нравится как ты пишешь, в твоих мыслях есть зёрна мудрости, — Ёнджун сложил руки на груди.       — Пожалуйста, перестаньте, сонсэн-ним, — Бомгю смерил его настойчивым взглядом.       — Что именно? — Ёнджун наклонил голову набок.       — Вы даёте мне надежду, как писателю, что у меня что-то получается, однако я гонюсь лишь за признанием, выкладывая всё, что в голову придёт, без единой тематики и тщательной проработки чего-либо. Думаю, вы заметили, что я не редактирую стихи и сразу публикую, как допишу, — Бомгю опустил голову, с трудом признавая своё отношение к творчеству.       — Помнишь, в одном из твоих комментариев к моей работе ты написал, что я гений? — Ёнджун глубоко вздохнул, и не дождавшись ответа продолжил, — но то стихотворение я написал далеко не с первого раза и не один день подбирал нужные рифмы и выстраивал ритм повествования. Грубо говоря, я отшлифовал его от и до, пока не получился результат, который меня более-менее устраивает и то не до конца.       — Но оно вообще ни в какое сравнение не идёт с тем, что пишу я, — возразил Бомгю, подняв голову и посмотрев на ухмыляющегося преподавателя.       — Во-первых, я про то, что настоящим гением является тот, кто может создавать нечто прекрасное, особо не внося правок, — Ёнджун поднял в воздух указательный палец, и почти сразу добавил средний, — во-вторых, не нужно сравнивать себя с другими. Открой свои старые работы и сравни их с своими же текущими, увидишь разницу.       — Но там не так уж сильно что-то изменилось, — перебил Бомгю, закусывая нижнюю губу.       — Будешь со мной спорить? — Ёнджун поднял брови, иронично напоминая про субординацию между преподавателем и студентом.       — Извините, сонсэн-ним, — прокашлялся Бомгю.       — А сейчас запомни слова, которые я скажу, — Ёнджун набрал в грудь побольше воздуха, закрыв глаза, а с выдохом открыл их, — как автор, ты потрясающий.       — Нет, это вы потрясающий, — Бомгю усмехнулся, прикрывая рот рукой.       — Нет, ты и перестань спорить со мной, — уголки губ Ёнджуна растягивались всё шире, пока он не рассмеялся.       Бомгю прыснул от смеха, глядя на Ёнджуна, что пытался успокоиться, но они оба только громче смеялись, смотря друг на друга. На этой дружеской похвале и взаимном смехе всё должно было закончиться, и Ёнджун, и Бомгю должны были отпустить и забыть эту нелепую ситуацию и недопонимание между ними, но шанс остановиться снова был упущен.       С того дня Ёнджун и Бомгю стали часто пересекаться в университете, хоть преподаватель Ким и вернулся с командировки. Сначала Ёнджун приносил ему книжки на английском с простым лексиконом, чтобы Бомгю мог тренировать произношение и пополнять словарный запас, занимаясь самостоятельно, и через некоторое время студент возвращал их, читая вслух — нет, это было очень далеко от идеала, но маленький прогресс был виден. Таким образом мужчина компенсировал репетиторство, которое не мог дать своему студенту. Потом Бомгю начал интересоваться, как Ёнджун пришёл в писательство и про что ему больше всего нравится писать. Они могли часами разговаривать на тему генерирования идей, проработки сюжета и характеров персонажей, делясь своим опытом. Бомгю как-то попытался написать стих про трудности отношений родителей и подростков, но сюжет застыл на середине, поэтому пришёл к выводу, что сюжет не для него. Ёнджун же пытался убедить студента, что это нормально, когда ты не знаешь и не понимаешь, в каком направлении должна идти линия повествования, значит нужно отложить и в следующий раз посмотреть на работу под другим углом. Ведь иногда то, что автор считает уродством, для читателей станет произведением искусства.       Ёнджун и Бомгю сидели на скамейке за университетом, сентябрьский ветер трепал их тёмные волосы, проходясь холодным воздухом по ушам и щекам, а небо несло на себе светло-серые облака. Они читали недавно вышедшую книгу, которую Бомгю успел купить на днях по низкой цене. Ёнджун периодически жевал мятный шоколад и предлагал Бомгю попробовать, но тот категорически отказывался, размахивая руками. Да, они во многом не совпадали — Бомгю ненавидел мяту и помидоры, предпочитал не париться над своими текстами, любил читать в жанре психология, романтика и повседневность; Ёнджун напротив не особо любил клубнику и банан, над своими работами мог пыхтеть месяцами, если потребуется, а из книг чаще всего выбирал триллер, боевик или ужасы. Однако и без этого им было много о чём поговорить, в чём их мнение было одинаковым. Мужчина частенько засматривался на его улыбку, но каждый раз когда юноша разыгрывал его, то единственным желанием было догнать и прибить эту наглую, самодовольную мордашку.       Так прошёл месяц-другой, наполняя воспоминания двух поэтов теплотой и трепетом. Ёнджун и Бомгю гуляли по улицам города, ночевали друг у друга, обсуждали литературу, бытовые проблемы, прелести и недостатки взрослой жизни, вместе готовили вкусную еду, смотрели фильмы и читали книги. Для них писать друг другу на ежедневной основе стало естественным и обязательным ритуалом, без которого день пройдёт зря. Хвастаться писательскими достижениями — я написал сегодня две строчки — и жаловаться на неудачи — не могу придумать рифму, не знаю, как подобраться к этой сцене — прижились как родные в их рутине, словно всегда так было и это чувствовалось так правильно.       Обычное серое утро, Бомгю по привычке написал Ёнджуну, предложив сходить в кафе на выходных, но тот не был в сети со вчерашнего вечера. Юноша не придал этому значения, понимая, что мужчина может быть всё ещё спал или находился в прострации, пытаясь проснуться. Приняв душ, студент накинул любимую оверсайз-толстовку, джинсы и схватил сумку, выбежав из квартиры, чтобы успеть на ближайший автобус. Заняв свободное место у окна, Бомгю включил музыку в наушниках и проверил их диалог с Ёнджуном, но ответа всё так же не было, хотя статус изменился до «был в сети недавно», что заставило напрячься, ведь если они находились в сети, то хотя бы простое привет всегда могли написать или в крайнем случае писали, что ответят через столько-то времени, но никогда не игнорировали друг друга. Бомгю сделал медленный вдох и такой же глубокий выдох, заламывая пальцы и ощущая нечто тяжёлое внутри себя.       Благополучно доехав до университета, студент направился на первую пару, после которой планировал поискать Ёнджуна и убедиться, что с ним всё в порядке. Однако все полтора часа Бомгю не мог сосредоточиться на материале текущего предмета, мыслями возвращаясь к Ёнджуну. Пальцы нервно постукивали по тетради, под столом подрагивала нога, нижняя губа была безжалостно искусана до саднящих ранок. Рука невольно тянулась проверить сообщения, но в переписке ничего не менялось. И когда преподаватель отпустил их группу, Бомгю выбежал из аудитории и направился на кафедру иностранных языков. Студент только подошёл к двери, а на его руку, держащую ручку, легла рука Ёнджуна, что жаром обожгла кожу. Бомгю отдёрнул руку, за спиной потирая покрасневшее запястье.       — Хён, с тобой всё в порядке? — Бомгю всегда так обращался к нему, когда они были наедине.       — Да, а вот ты выглядишь не очень, весь красный, — Ёнджун приложил к его лбу тыльную сторону ладони.       — Я в порядке, — Бомгю сделал шаг назад, отходя на безопасное расстояние.       Юноша не был уверен, стоит ли спрашивать про сообщение, продолжая тереть горящее огнём запястье, на котором будто вырисовывались буквы.       — О, Субин-а, иди сюда, познакомлю вас, — неожиданно позвал кого-то Ёнджун, глядя за спину студенту.       Бомгю оглянулся, к ним подошёл высокий мужчина, выше даже Ёнджуна, короткая стрижка, кончики волос едва касались ушей, милые ямочки на щеках.       — Бомгю-я, это Чхве Субин мой коллега, преподаватель биологии, и тоже пишет стихи, как и мы, — Ёнджун радушно представил Субина, а после и Бомгю, — а это Чхве Бомгю, я иногда подменяю у его группы английский, он мой близкий друг.       — Приятно познакомиться, — Субин слегка склонил голову в поклоне и улыбнулся своими выразительными ямочками.       — Взаимно, — Бомгю кивнул в ответ.       Так в их жизни появился Чхве Субин, с которым они теперь втроём обсуждали литературу и творчество. Общение с ним было очень приятным, будто гладишь пушистого кролика. Постепенно Бомгю с Ёнджуном стали всё больше и больше обнимать, тискать и теребить его за мягкие щёки, называя своим зайкой.       Бомгю не ревновал Ёнджуна к Субину, нет. Он не мог ревновать своего преподавателя к кому-либо. Просто резко почувствовал себя… Лишним?       Субин предложил ночёвку у себя, Бомгю и Ёнджун не были против. Один принёс вкусняшки, второй книжки для обсуждения. Все трое разместились на диване под одним большим пледом — Бомгю активно жевал банановые чипсы и периодически вкидывал какие-то фразочки, Ёнджун сидел ближе к Субину, закинув ему руку через плечо.       — Я как-то пробовал писать прозу, но мне не понравилось, и снова вернулся к стихам, — Субин начал новую тему, закусывая острым соевым мясом.       — А что тебе не понравилось? — вклинился в разговор Бомгю.       — Меня убивает прописывание диалогов между персонажами, — вздохнул Субин, вспоминая как он мучился над репликами.       — Я тоже ненавижу диалоги, — подхватил Ёнджун, похлопав Субина по плечу, — смотрю на этих идиотов и вообще не понимаю, что они должны друг другу сказать.       — Да потому что они не умеют разговаривать словами через рот, и каждый раз, когда открывают его, то получается что-то нечленораздельное, — глаза Субина засияли, а свободная рука опустилась на колено Ёнджуна, слегка похлопав.       Бомгю следил за развитием их диалога, как те двое легко подхватывали слова друг друга и понимали с полуслова. И где-то на уровне груди больно защемило, одна рука продолжала забрасывать в рот еду, а другая сжимала края пледа, борясь с желанием подсесть ближе и обнять Ёнджуна, прикоснуться к его коже, почувствовать близость. Но на подсознательном уровне юноша знал, что разрушит их прекрасную идиллию, если хоть на сантиметр сдвинется. Запястье снова неприятно обожгло жаром, от чего Бомгю вскочил, обещав вернуться, и направился в сторону ванной, где заперся на щеколду. Отдёрнув рукав толстовки, глаза Бомгю округлились, увидев как на его руке проявились чёрные, изящные и извилистые, будто змеи, буквы, выстроенные в имя — Чхве Ёнджун. Юноша схватил мыло и начал тереть кожу до красноты, желая стереть эту чёртову надпись, но сколько бы он не намыливал и не споласкивал водой, какими бы средствами не пользовался — гель для душа, шампунь, зубная паста, сода — буквы не хотели исчезать, а кожа только сильнее раздражалась от мочалок и ногтей.       В их мире, если человек устанавливает с кем-то эмоциональную связь, то второй становится для него родственной душой, а его имя появляется на запястье, но если этот человек не чувствует того же самого, то первого ждёт смерть от неизлечимой болезни — ханахаки. Родственные души встречались редко, но имели глубокую привязанность и искренние, светлые чувства друг к другу, поэтому никто из них не мог жить без друг друга.       Бомгю упал на пол, продолжая устало тереть запястье и ронять на него солёную жидкость, что сильно щипала разодранную кожу, где царапины перекрещивали такое родное и в то же время такое далёкое имя — Чхве Ёнджун. Он опустил голову, согнувшись пополам, и тихо пошмыгивал носом. Всё тело пробрала дрожь. Юноша не хотел принуждать Ёнджуна принять его чувства, о которых тот сам не знал. Хоть Бомгю хотел рассказать так много о том, что он получил за время дружбы, но не мог этого выразить физически. Стыд от того, что ты влюбился в мужчину старше тебя на одиннадцать лет, который является твоим преподавателем, распространялся по организму с бешеной скоростью.       С того дня Бомгю всегда старался носить кофты с длинным рукавом, чтобы старшие не увидели надпись, что просачивалась даже сквозь бинты, будто умоляя обратить на неё внимание. Запястье сильно зудело, кожа постоянно была красной и горела изнутри, разъедая ткани и добравшись до костей. Со временем рукой было трудно пошевелить, а каждое малейшее движение отдавалось тупой болью. На вопросы Субина или Ёнджуна о том, что случилось с рукой, Бомгю отмахивался тем, что просто очень сильно ударился об твёрдую поверность. Старшие смотрели на него с подозрением, прося как можно скорее показаться врачу, чтобы проверить нет ли перелома. Юноша кивал с улыбкой, обещая, что обязательно сходит. И стиснув зубы, продолжал делать вид, что всё в порядке, что Бомгю вовсе не начал избегать зрительного контакта, не пытался сесть как можно дальше от старших, сохраняя их укромный мирок, не искал отговорок, чтобы видеться с ними как можно реже, и тем более не игнорировал их сообщения и звонки.       Бомгю делал это всё неосознанно, когда стал ощущать своё присутствие в их компании ненужным, будто он мешал наслаждаться им времяпровождением.       Но бывали дни, когда юноша скучал по старшим, и в один из таких дней Бомгю зашёл к Ёнджуну, чтобы вместе дойти до Субина и пойти втроём погулять. Код от квартиры Ёнджуна он запомнил в первый же день, когда тот его впервые пригласил в гости. Бомгю осторожно открыл дверь, и из гостиной послышались приглушённые стоны и влажные шлепки. Юноша на цыпочках прокрался через кухню* к двери в гостинную, чем ближе подходя к которой, тем отчётливее было слышно скуление и мольбы о большем. Когда Бомгю заглянул в щёлку между дверью и проёмом, то на минуту забыл как моргать.       Даже через узкую полоску было хорошо видно, как Ёнджун прогибается в спине, упираясь руками в спинку дивана, а Субин нависает над ним сзади, бродя руками по всей спине, и медленно входит и выходит из такого податливого тела.       — Ах… Зайди глубже, зай… Ах, давай… — Ёнджун еле-еле мог складывать слова в предложения, задыхаясь от жара между ними.       От этих слов Субин толкнулся в него размашистее, и Ёнджун закатил глаза, протяжно выкрикнув имя коллеги и друга, что давно ему являлся чем-то большим. Субин прошёлся языком по ушной раковине, оставляя влажные следы, и ухмыльнулся, когда Ёнджун вздрогнул на ласки.       Бомгю застыл, жадно вглядываясь в картину удовольствия Ёнджуна. Ногти скребли по дверному проёму, жутко хотелось оказаться на месте Субина и вместо него скользить пальцами по чувствительной коже на спине, но в то же самое время хотелось развернуться, убежать подальше отсюда и более не видеть этого. И Бомгю не знал, какие чувства испытывал сильнее: желание отобрать или желание оставить в покое. Так и не сумев отвести взгляд, юноша осторожно попятился назад, тщательно нащупывая себе дорогу, чтобы побеспокоить своим присутствием. Когда он закрыл входную дверь, то по щеке скатилась одинокая слеза, за которой последовала вторая, третья… Бомгю в тот день выплакал все слёзы, а когда сил не осталось, то он осел на пол, прислонившись щекой к холодной поверхности, себя в квартире — он не помнил, как добрался, в памяти остался только стонущий Ёнджун, которого ублажал Субин. Юноша свернулся калачиком, обнимая себя за колени, чувствуя предательство, что как чума поражала его организм, заставляя гнить его нутро с самых глубоких недр. Запястье снова начало сжечь, и, решив размотать бинты, Бомгю подумал, что хуже уже быть не может.       Как же он ошибался, когда увидел, как под именем, под израненной и раскрасневшейся кожей начали двигаться мелкие горошинки — семена его неразделённой любви. Бомгю хотелось снова заплакать, не в силах что-либо с этим сделать, оставалось только смотреть, как эти чётко выраженные, округленные выпуклости бродили под его кожей, щекоча ткани и вызывая лёгкий дискомфорт, будто насекомые заползли под тебя. Неожиданный кашель прервал гнетущие мысли, на языке чувствовался травяной вкус, а на ладонь упал алый лепесток. Витьеватые линии напоминали кровяные сосуды, как если бы цветы питались кровью, то имели такой бы узор. Бомгю сглотнул, но тут же подавился, откашливая ещё несколько таких же лепестков, а с края губ потекла тонкая линия крови. Ему сразу вспомнился их разговор с Ёнджуном на тему страданий ради творчества и творчества ради страданий.

Не пострадаешь, красоту не напишешь.

      Это то, что сказал тогда старший, и юноша не совсем понял на тот момент его слова. Они рассуждали, что если раньше люди страдали и поэтому творчество были для них криком души, куда можно было излить свою боль, как воду из кувшина, то сейчас люди гонятся за трендами, люди искусственно причиняют себе боль, чтобы хоть приблизительно понять, что чувствовал бы герой на тот момент или вовсе подключают в работу искусственный интеллект, который сейчас способен на многое. Люди перестали понимать изначальную цель искусства, превращая всё в коммерцию, всё потеряли и забыли для чего это изначально придумали.       «Не пострадаешь, красоту не напишешь, значит? — повторил про себя Бомгю, сев на пол, и посмотрел в сторону ноутбука, — тогда пусть мои страдания не пропадут даром»       Юноша поднялся на дрожащие ноги и кое-как добрался до ноутбука, чтобы написать своё последнее стихотворение. Пальцы не слушались, не попадая по клавиатуре, всё тело сгорало изнутри, сквозь кожу начали просачиваться первые ростки с почками и листьями, на щеках проступал мох, шею раздирала кора веток, пробивающих себе путь к свету. Бомгю боялся не успеть запечатлеть то, что он сейчас чувствует, поэтому не задумывался над словами и рифмами, а просто писал, стараясь догнать собственные мысли. Он заливал стол, клавиатуру кровью и цветками, что бесконтрольно сыпались с губ и падали вниз, пачкая одежду и пол. Грудь пронзила выростшая ветка, отрезав доступ к кислороду с кровообращением и стремясь к потолку, но перед этим Бомгю успел опубликовать стих, измазав компьютерную мышку бордовой жидкостью:

      Я умираю в пустоте,

Утонув в ночной темноте.

Оказавшись среди небытия,

Забываю все несчастья.

Не знаю кому будет какое дело,

Когда найдут моё мёртвое тело...

Нежданно, негаданно

Пришла моя смерть.

Причина её спрятана,

Сказав сладкую лесть.

Не оставив сожалений,

Меня ни что не держит,

В этом мире впечатлений.

Отныне я в нём отвержен...

Хоть мне всё равно,

Но не ведомо давно,

Сколько грехов я совершил.

А кто в мире нынче не грешил?

Я ничем не лучше и не хуже,

Тоже спотыкаюсь неуклюже

Об ошибки своей жизни небрежной.

Как ни старался вести её прилежно.

Я умираю в пустоте,

Утонув в ночной темноте.

Оказавшись среди небытия,

Забываю все несчастья.

Не знаю кому будет какое дело,

Когда найдут моё мёртвое тело...

      Ёнджун чуть не уронил телефон, когда прочитал последнюю работу Бомгю и что-то ему подсказывало, что последняя она во многих смыслах. Ёнджун сразу набрал младшего, надеясь услышать его беззаботный голос, но в трубке были лишь гудки. Тогда он набрал Субина и попросил как можно скорее приехать на квартиру Бомгю, а сам по дороге без остановки писал и звонил младшему.       Когда оба оказались на пороге его дома, то Ёнджун последний раз набрал Бомгю, желая, чтобы он сам открыл им дверь. Но ответа всё так же не было, тогда он торопливо набрал код от квартиры и помчался первым, а Субин за ним.       – Чхве Бомгю! – Ёнджун был встревожен и зол одновременно, заглядывая на кухню с ванной.       – Ёнджун-а... – подал голос Субин в комнате младшего, на что Ёнджун быстрым шагом вошёл туда.       И понял, почему Субин так отчуждённо позвал его. Ёнджун сам не смог проронить хотя бы слово, упав на колени перед Бомгю, что сидел на стуле, а из груди росло высокое, кустовое и раскидистое дерево, усеяное цветами, что были краснее крови, которой было написано на ветках – Я люблю тебя, Чхве Ёнджун. На его руках, что висели вдоль туловища, проросшего мхом, и ногах росли такие же цветки, обрамлённые маленькими листиками, создавая в плоти трещины, а сквозь кожу просвечивались корни. Глаза Бомгю были закрыты, словно он спал, линия губ выражала покой и умиротворение. Из шеи тоже торчали ветки поменьше, создавая болезненно-прекрасные кресты в горле.       Говорят, что красота требует жертв. Однако шедевры рождаются лишь однажды. Одна жизнь – один шедевр.