Красная комната

      Красный свет заливает всё вокруг — стены, кожу, аппаратуру.       Он плавится от горячего дыхания, растекается от жара и напряжения, пропитывая комнату тревожным, медовым светом.       Воздух густой, вязкий, будто в нем по капле растворяется электричество. Каждый вдох бьет по коже током, заставляя сердце нестись быстрее, а взгляд — прилипать к одному объекту.       Тэхен поднимает камеру — и весь мир сужается до одного человека. Всё остальное исчезает: стены, свет, время, даже звук становится приглушенным.       Остается только он — человек перед объективом, человек, на которого невозможно не смотреть.       Чонгук стоит напротив, черная кожаная куртка идеально облегает плечи, подчеркивая линию грудной клетки и силуэт. Цепи на груди ловят отблески ламп, словно расплавленный металл, переливаясь холодным огнем.       Татуировки выглядывают из-под ткани — не как украшения, а как естественное продолжение его самого. Каждая линия несет движение, смысл, пульс. Чернила будто оживают на коже, повторяя изгибы мышц, подчиняясь ритму тела. На предплечьях узоры плавно переходят в кисти, тянутся к пальцам, словно зовут к ним прикоснуться, а на шее и груди они мерцают, играя с красным светом комнаты.       Его волосы темные, слегка растрепанные, с мягким блеском. Лицо острое, линии скул и подбородка подчеркнуты тенью, взгляд — прямой, уверенный, почти гипнотизирующий. Он вызывает желание смотреть, изучать, поддаваться этому магнетизму. Всё в нем дышит контролем и свободой одновременно, соблазняя без слов.       Когда он двигается, свет скользит по коже, по чернилам, и кажется, что узоры дышат вместе с ним — то замирают, то вспыхивают. Каждое его движение — как выстрел: точное, расчетливое, наполненное силой и притяжением.       В нем нет и намека на смущение — лишь осознанное, выверенное до миллиметра притяжение.       Он знает, насколько охуенно выглядит. И знает, что фотограф, снимающий его уже третий час в этой красной комнате, давно перестал видеть просто кадры. Он видит только его.       Чонгук медленно расправляет плечи, чуть наклоняет голову, и красный свет скользит по его коже, превращая всё вокруг в живое пламя. На скулах рождаются отблески, губы вспыхивают мягким сиянием, тень от ресниц падает на щеку, как мазок угля.       Чон Чонгук. Всемирно известная модель, человек, чье имя звучит на подиумах так же часто, как выстрел затвора фотоаппарата. Один его вздох стоит миллионы — буквально: контракты, бренды, коллекции строятся вокруг его лица.       Его называют по-разному: феномен, мистер Идеал, воплощение желания. Но, по мнению Тэхена, всё это можно свести к одному короткому слову.       Секс.       Чистый, отточенный, уверенный в себе до наглости.       Свет любит его, объектив обожает, люди теряют голову. Он не пытается нравиться — он просто есть, и этого достаточно, чтобы мир горел и просил "еще".       Ким Тэхен — другой полюс этой вселенной.       Фотограф с именем, известным в мире моды не меньше, чем его снимки. Его кадры висят в галереях, украшают обложки и превращают тела в искусство. Он умеет видеть суть — то, что неуловимо.       Тэхен холоден, собран, наблюдает за всеми с легкой насмешкой, будто всегда знает больше, чем говорит.       И всё бы оставалось профессиональной игрой — свет, камера, кадр — если бы не он.       Человек, которого объектив не просто ловит — он в нем тонет.       Три дня съемок для Calvin Klein.       Три дня ада для Ким Тэхена.       Сначала он снимал его на байке — полуголого, в расстегнутой куртке, когда ветер трепал волосы, а мышцы под кожей играли при каждом движении. Потом — в тесной лифтовой кабине, где стены отражали свет и дыхание, и было слишком мало воздуха для двоих.       И вот теперь — финальный день. Мотельный номер, залитый красным светом, обрамленный тенями, пропитан напряжением.       Тэхен отпустил съемочную команду, ассистентов, визажистов. Хотел тишины. Концентрации. Чтобы остались только он, камера и кадр.       Теперь он об этом жалел.       Потому что с каждым щелчком фотоаппарата ему становилось всё труднее дышать. И хуже всего то, что тот, кто сейчас смотрит ему прямо в глаза, это понимает.       Нет, всё именно так, как и должно быть. Всемирно известная модель Чон Чонгук стоит у стены — воплощенный замысел бренда, живое искушение, грех, к которому невозможно не потянуться. Он опирается плечом о холодный бетон, чуть склонив голову, будто небрежно, но каждое движение просчитано до миллиметра. Свет ложится на его кожу, подчеркивая рельеф, — и кажется, что даже тень на нем подчиняется правилам эстетики. Он способен свести с ума любого, кто на него смотрит. Независимо от возраста и пола.       Тэхен уверен: боссы Calvin Klein потирают потные руки, подсчитывают многомиллионную прибыль и до сих пор не верят, что им удалось подписать Его.       Воздух густеет, будто кто-то убавил кислород. Камера в его руках становится тяжелой — металл нагрелся от ладоней, и пальцы сжимают ее крепче, чем нужно.       Тэхен не двигается. Только смотрит.       Он видел сотни тел, знал, как выглядит совершенство. Но то, что исходит от Чонгука, — не про внешность. Это ток, медленно пробирающийся под кожу. Что-то слишком порочное. Слишком опасное.       Чонгук двигается — плавно, уверенно, почти лениво — как хищник, привыкший к вниманию. В глазах — лава, тихое пламя, от которого невозможно отвести взгляд.       И на миг Тэхену кажется, что он смотрит не на него, а сквозь него — туда, где Тэхен уже беззащитен, раздет, распят на кровати и горит от его сильных и уверенных рук.       Он поднимает взгляд — чуть неуверенно, медленно. И этого достаточно, чтобы воздух между ними дрогнул, будто от мощной вспышки на Солнце.       — Продолжай, — произносит он тихо, почти не шевеля губами.       Щёлк.       Чонгук улыбается уголком губ. Не для камеры — для него.       Тэхен чувствует, как в груди нарастает жар, будто кто-то подкрутил регулятор света прямо внутри него. Он ловит в кадре не позу, не образ — момент, когда дыхание между ними становится осязаемым.       Чонгук наклоняет голову, тень мягко скользит по скулам, а его взгляд темнеет — становится глубже, ниже, почти интимным.       Щёлк.       Тэхен сам не замечает, как перестает дышать.       Ему всегда удавалось сохранять холодную голову — но сейчас разум просто не поспевает за тем, что происходит перед объективом. В его штанах уже тесно — головка члена давит, требует, чтобы к ней немедленно прикоснулись, приласкали, а эти иронично очерченные губы оставили на нежной коже не один горячий поцелуй.       Щёлк.       Один кадр. Второй.       Но взгляд уже не фиксируется на деталях. Только на нем. Кажется, еще немного — и воздух вспыхнет.       Тэхен сглатывает, пытаясь вернуть контроль, но этот кадр не подчиняется законам композиции.       Он живой. Горячий. Личный.       Чонгук медленно поднимает бровь, чуть наклоняет голову, и его взгляд цепляется за Тэхена так, будто видит его насквозь.       И где-то глубоко внутри Тэхен понимает: эта съемка давно перестала быть просто работой. Теперь невозможно различить, кто здесь снимает, а кто — раздевает взглядом.       После каждого дня работы с этим гребаным богом секса, Тэхен стонет в душе, кусает губы до крови, терзает свой пылающий орган наивной дрочкой. А под веками плотно закрытых зрачков снова и снова вспыхивает одна и та же картина — тело, движущееся с ленивой уверенностью, и ухмылка, за которую он, будь возможность, отдал бы всё.       Тэхен сжимает камеру в руках, наблюдая, как Чонгук неспешно закатывает рукава, обнажая напряженные мышцы.       Щёлк.       Фокус на губах, блеск металла на пирсинге, дыхание между вдохом и вспышкой. Глаза прищурены, губы чуть приоткрыты, дыхание скользит по тишине.       Как это — ворваться языком в этот порочный рот? Вылизать там всё, почувствовать каждый изгиб и впадину, пока не останется ни единого миллиметра, куда язык не дотянется, пока желание не переполнит до предела?       — Чуть выше подбородок, — хрипло просит Тэхен.       Модель снова усмехается краем губ, медленно приподнимая подбородок:       — Так пойдет, хён?       И тянет за край майки, обнажая линию живота, каменный рельефный пресс и белый пояс трусов с надписью Calvin Klein.       Тэхен нервно дергает плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя напряжение, но оно лишь сильнее врастает под кожу.       Чонгук тихо смеется.       Низкий, хрипловатый звук прокатывается по воздуху, вгоняя томительную дрожь прямо в позвоночник.       Чужие руки не останавливаются — тянут белую ткань вверх, к самой груди, чтобы Тэхен точно увидел блеск холодного металла на одном из сосков.       Ф-а-а-к.       За последний час Тэхен уже и забыл, как это — просто и спокойно дышать. А глаза напротив лучатся иронией, как будто Чонгук наслаждается каждым его судорожным вдохом.       — Хё-ё-ён…       Снова это растянутое, ленивое, с едва заметной насмешкой произнесенное слово.       Нет, в нем нет ни капли уважения.       Это не обращение к старшему, не вежливость.       Это игра. Это укол, заставляющий потерять контроль, залезть под кожу и зацепить что-то живое, горячее, почти болезненное.       Тэхен чувствует это каждой нервной клеткой. Каждым ударом сердца.       Щёлк.       Вспышка ослепляет, но Тэхен уже не видит кадра — лишь силуэт перед собой.       — Хочешь, я сделаю еще пару поз?       — Делай, — отвечает Тэхен, хотя голос едва держится.       Чонгук замирает перед ним, наклоняется, почти касаясь губами его уха.       — Только скажи, когда будет достаточно.       Флеш щелкает, Чонгук опирается о стену, запрокидывает голову. Свет пробегает по линии его шеи, по ключицам, медленно сползает ниже, будто нарочно задерживаясь на коже.       Щёлк.       Чон двигается медленно, отлично зная, как именно падает свет на его кожу, где застывает внимание, где дыхание собьется.       Тэхен наблюдает, как тот скользит по красному бархату покрывала на широкой кровати. Чонгук ложится на бок, вытягивает руку, изгибается — так естественно, словно между ними нет ни объектива, ни света, ни людей за дверью. Есть только воздух, густой от напряжения и чего-то невысказанного, слишком личного, чтобы назвать это просто съемкой.       Чонгук медленно поворачивает голову, почти лениво, и их взгляды встречаются.       Взгляд против взгляда. Вызов против самоконтроля.       Сердце Тэхена бьется быстрее, дыхание сбивается, а руки непроизвольно сжимаются на камере.             Чонгук улыбается краем губ — с едва заметной насмешкой.       — Хё-ё-ён…       Слово скользит по коже, проникая глубже любого света, любой позы.       Как это — слышать его протяжный стон, видеть предоргазменную судорогу в глазах, ощущать его в себе или себя в нем?       Он делает шаг ближе, объектив уже не нужен — внимание Тэхена полностью захвачено, а Чонгук словно приглашает, манит, играет.       Щёлк.       Воздух между ними становится еще плотнее, кажется, можно протянуть руку и его потрогать.       Тэхён склоняется над соблазнительным телом на кровати, его взгляд скользит по линии шеи, по теням, ложащимся на ключицы.       Всё в нем требует держать дистанцию. Всё — кроме желания, которое уже давно вышло из-под контроля.       — Ещё один кадр, — негромко произносит он.       Чонгук чуть приподнимается, опираясь на локоть, и свет обжигает его кожу.       В глазах — вызов, почти усмешка.       Он играет на грани, и оба это прекрасно понимают.       Тэхён делает вид, что занят камерой, что ищет нужный ракурс, ловит свет. Но пальцы дрожат. Не от усталости — от осознания, что Чон снова смотрит прямо на него. Так, будто между ними нет объектива.              Он поднимает камеру, но пальцы вдруг перестают слушаться.       Щёлк.       Кадр выходит смазанным.       Чонгук усмехается.       — Нервничаешь? — тихо, с ленивой интонацией, как будто заранее знает ответ.       Тэхен не отвечает. Лишь сильнее сжимает камеру, ощущая, как по спине медленно стекают тонкие струйки пота.       — Просто делаю свою работу, — коротко бросает он.       — Конечно, — мягко говорит Чонгук. — Всего лишь работа.       Его глаза блестят, как что-то опасное и зовущее.       — Только работа, да? — повторяет он тихо, чуть приподнимаясь на локтях.       И произносит снова, почти шёпотом, с тем же растянутым, тягучим оттенком:       — Хё-ён…       Это звучит как вызов. Как прикосновение. Как насмешка над его самоконтролем.       Тэхен выдыхает — коротко, тяжело, будто сбросил часть жара, но не смог избавиться от него до конца.       Камера в руках становится лишней.       Он знает, что должен отступить, отвести взгляд, сказать что-нибудь резкое, вернуть дистанцию.       Но Чонгук не отводит взгляда.       И мир снова сужается до этого пространства — до дыхания, света и ритма их сердец, бьющихся в унисон.       Он должен был отойти.       Сделать шаг назад, спрятаться за объектив, вернуть себе привычную роль наблюдателя.       Но не делает.       Чонгук находится слишком близко. Слишком порочно. От него пахнет кожей, духами и чем-то еще — опасным, неуловимым, тем, что заставляет кровь двигаться быстрее.       — Перестань, — шепчет Тэхен, и сам не понимает, кому это говорит — ему или себе.       — Что именно? — Чон наклоняет голову набок, голос становится ниже, мягче, слишком личный и проникновенно интимный.       — Это. Всё это.       Тэхен чувствует, как по коже проходит ток, когда Чонгук кончиками пальцев неторопливо, почти невесомо касается его горячей щеки.       Он хочет сказать "стоп", но язык не слушается.       — Тогда скажи мне, чтобы я ушел, — шепчет Чонгук. — Что съемка окончена.       Тэхен молчит.       Где-то в глубине его сознания щелкает что-то — наверное, это последняя грань самоконтроля.       — Ким Тэхен, — тихо произносит Чонгук, будто пробуя имя на вкус. — Холодный. Не любит внимания. Всегда вне кадра. Ничто не в состоянии выбить тебя из равновесия, — он делает паузу. — Таким видят тебя они.       Чуть приподнимается, как будто тянется к нему — к его губам, к трепещущим векам, к стекающей по виску капельке пота. Его взгляд становится теплее.       — Но я вижу тебя совсем не так. Ты не холодный. Ты просто прячешь жар. Ты сдерживаешь его так сильно, что кажется, будто можешь обжечь, если подойти ближе.       Его слова становятся чуть тише, он заканчивает говорить почти неслышно, одними губами:       — Все видят в тебе холод. А я — огонь, который ты боишься показать.       Тэхен прерывисто вздыхает и опускает камеру, оставляя ее болтаться на ремне, и просто смотрит.       Долго. Слишком долго.       И делает то, чего не должен.       Тянется. Неосознанно.       Пальцы едва касаются кожи под воротом куртки — проверяют, действительно ли она такая горячая, как кажется. Нос щекочет терпкий аромат дорогого парфюма. Он уже знает, что обязательно закажет себе такой же — потом, когда снова станет холодом. И только этот запах будет возвращать его в ту самую красную комнату, где каждое дыхание обжигало, где он был не льдом, а пламенем.       Чонгук замирает на одно короткое, почти беззвучное мгновение. А потом — улыбается. Не нагло, не издевательски. Почти тихо. Почти мягко.       — Наконец-то, — говорит он едва слышно и ловит чужие губы своими.       Их губы соприкасаются — не стремительно и не грубо, а осторожно, словно одно неверное движение могло разрушить весь созданный ими мир.       Тэхен отвечает не сразу — дыхание сбивается, пальцы, всё еще лежащие под воротом куртки, будто цепенеют. Но тепло чужих губ — обжигающее, настойчивое — растекается по телу, проникает под кожу, и он уже не может оставаться неподвижным.       Камера чуть качается на ремне, глухо ударяется о его бедро, когда он тянется ближе.       Чонгук отзывается на это мгновенно, будто только и ждал, когда лед наконец тронется. Его ладонь ложится на затылок Тэхена, пальцы проскальзывают в волосы, слегка сжимая, направляя, удерживая. И всё вокруг растворяется — остается лишь жар и тихий стон, сорвавшийся у кого-то из них.       Воздух между ними сгущается — горячий, плотный, пропитанный светом и прерывистым дыханием. Красный свет ламп окрашивает их кожу в одинаковый теплый оттенок, стирая границы: где заканчивается один, начинается другой.       Тэхен чувствует, как у него всё дрожит внутри, он отстраняется на короткий, сбивчивый вдох и смотрит на Чонгука. Глаза модели блестят, зрачки расширены, губы влажные, грудь вздымается неровно — он тоже с трудом держит себя в руках.       — Вот видишь, — шепчет он, не улыбаясь, но и не скрывая желания в голосе. — Не холодный.       Тэхен опускает взгляд, будто пытается вернуть себе контроль, но рука сама тянется к его щеке, большим пальцем скользит по коже, запоминая, как она теплеет от прикосновения.       Чонгук тихо выдыхает, едва касаясь лбом его лба. Его голос звучит глухо, с хрипотцой:       — Скажи, если хочешь, чтобы я остановился.       — Не говори этого, — едва слышно выдыхает Тэхен.       Поцелуй возвращается — чуть глубже, медленнее, жарче. Без спешки, без слов — лишь дыхание, тихие стоны и треск лампы, в которой догорает красный свет.       Тэхен закрывает глаза.       Впервые за всё это время он не думает, не анализирует, не строит кадр — просто позволяет случиться тому, что и так было неизбежно. Растекается в сильных татуированных руках, как свет по стеклу, заранее соглашаясь на всё, что будет дальше. Он отдается этому человеку полностью — без защиты, без условий, без права на отступление. Так свободно — впервые. И так уязвимо — тоже впервые. И от этой свободы, от этой уязвимости по-настоящему страшно.       Когда он открывает глаза, свет кажется другим — теплее. Красный растворился в янтаре, оставив на их коже золотой отблеск. И Чонгук смотрит на него так, будто только что стер грань между искусством и тем, что происходит по-настоящему.       Его пальцы всё еще на коже Тэхена — не отпускают, но и не торопятся. Двигаются медленно, будто рисуют — линию за линией, штрих за штрихом. Черная кожанка Тэхена сползает с плеч, обнажая темную футболку с широким вырезом и едва заметный блеск цепочки у ключиц. Чонгук проводит ладонью по его груди, ощущая под пальцами стремительный бег чужого сердца.       Так же неторопливо его пальцы забираются под футболку, задирают ее вверх, едва касаясь чувствительной кожи ребер и живота. Тэхен выдыхает и закрывает глаза, тихо стонет, когда губы Чона находят его шею. Он вздрагивает, откидывается назад, ощутив, как теплый влажный язык медленно скользит по коже, прикусывает нежную поверхность, касается носом ямки у ключицы. Кажется, Чонгук нашел первую эрогенную точку — и с губ Тэхена срывается несдержанный стон. Он быстро облизывает пересохшие губы и притягивает Чона за талию ближе.       Жадно следя за движением его языка по губам — привычкой, что врезалась в память с самой первой встречи, — Чонгук теряет контроль. Его рука скользит к затылку Тэхена, и он тянет его к себе, сжимая между ладоней, целуя грубо, властно, требовательно. Губы сталкиваются, сминаются, нетерпеливо ищут друг друга, дыхание смешивается, и весь мир сужается до этой точки — сладостной, томной, раскаленной.       Тэхен стонет, но не отталкивает — наоборот, тянет его ближе, словно боится, что между ними снова появится воздух. По телу проходит приятная дрожь: мышцы то напрягаются, то поддаются, сердце бьется так быстро, что кажется, вот-вот вырвется из груди. Он ощущает тепло Чонгука, его дыхание, аромат, от которого кружится голова — легкий ментол, переплетенный с бархатными нотками терпкого табака. Каждое прикосновение обжигает, заставляя ловить губы, искать еще.       Дрожащие пальцы цепляются за плечи, сминают одежду — не отпускают. Тэхен потирается своим пахом о его, ощущая ответное желание, и вжимается в Чона всё сильнее, стискивая его талию. Он слегка выгибается навстречу, позволяя губам сексуальной модели скользить дальше, тихо стонет в поцелуй, когда руки Чонгука касаются его спины — мягко, но уверенно, направляя ближе к себе. Пальцы оглаживают его острые лопатки, ласково пробегаются вдоль позвоночника, будто запоминая каждый изгиб, каждый вздох.       Он ловит взгляд Чона, до краев наполненный жгучим, почти болезненным желанием, и медленно и крайне пошло проводит языком по своим губам. Чонгук реагирует мгновенно: руки опускаются на крепкие, упругие ягодицы Кима, сжимают их, щипают, а язык плавно, но настойчиво проводит по губам Тэхена, сталкиваясь с его языком, и Тэхен уже почти теряет счет всему.       Чонгук отрывается от опухших, искусанных, влажных от их общей слюны губ, но лишь для того, чтобы снять с себя куртку и футболку, не глядя, отбросив их куда-то в сторону, и властно накрыть ладонью его стояк.       Судорожный всхлип Кима стал для него лучшим подтверждением: можно продолжать. Он стянул с него темную, полупрозрачную ткань футболки, расстегнул ремень и рывком стащил брюки вместе с бельем, и дрожащий от нетерпения и ожидания Тэхен, безэмоционально, где-то на периферии сознания услышал, как звонко побежали по полу оторванные металлические пуговицы от его брендовых штанов.       Теперь он был полностью обнажен, раскрыт и беззащитен перед чужим откровенно-непристойным взглядом, а его член, ощутивший наконец свободу, важно качнулся, запачкав выступившей смазкой рельефный, хорошо прокачанный живот.       Глаза Чона опасно почернели, а челюсти свело от того, как сильно ему захотелось взять крупную головку в рот, и насколько сладко от этих фантазий у него сжалось внизу живота.       Он мечтал отсосать нереально красивому, но такому строгому и закрытому фотографу, с первой же минуты, как его увидел. Так, чтобы сосать и причмокивать, заводить член за щеку, играясь с ним языком, и слушать громкие, протяжные и развратные стоны.       Опираясь о чужие бедра, Чонгук облизнулся, подаваясь вперед и проведя ловким гибким языком от самого основания до головки покрасневшего от возбуждения члена. Надавил на чувствительную головку, размазывая выступившую смазку по стволу.       Уверенной рукой он прошелся по нему вверх и вниз, задевая налитые кровью вены. Тэхен всхлипнул, когда Чон большим пальцем надавил на уретру, оттягивая нежную кожу уздечки, прикасаясь языком и мягко облизывая.       Соленый. Горячий. Вкусный.       Он бросил пошлый взгляд на Кима, встречаясь с его расфокусированными, расширенными зрачками. Увидеть таким холодного и безэмоционального фотографа — «неприступную крепость», как его называли в модельном бизнесе, — лежащим на скомканном красном покрывале, тяжело дышащим, сжимающим от желания кулаки… В это было почти невозможно поверить. Каждая его черта, обычно такая собранная и недосягаемая, теперь казалась живой, напряженной, открытой.       Чонгук ощущал, как внутри что-то дрожит от восторга и удивления одновременно: человек, который обычно держит всех на расстоянии, теперь был близок, слишком близок, и эта близость жгла сильнее любого огня.       Он посасывал головку, размазывая языком собственную слюну по всей длине. Принимал ствол в свой рот, ощущая приятную тяжесть на языке и в горле, перекатывал в руках массивные яички, наблюдая за Тэхеном снизу вверх из-под полуприкрытых век.       Тэхен выгнулся навстречу, когда Чонгук заглотнул особенно глубоко и, уже не выдерживая эти ласки, приподнялся и потянул его за бедра на себя. Чонгук поднял затуманенный взгляд, не понимая почему его оторвали от лакомства. И в этот же момент Тэхен кончил.       Оргазм накрыл его с головой. Не просто яркая вспышка — настоящий фейерверк, пробегающий по всему телу, начиная с головы и сжигая кончики пальцев рук и ног. Каждая искра прожигала кожу, заставляя мышцы дрожать, а тело выгибаться дугой. Он впился ногтями в плечи Чонгука, ощущая тепло его рук и дыхания, и каждый вздох, каждый шепот отдавался эхом в груди, усиливая волны удовольствия.       Мир за пределами комнаты уже давно потерял для него четкость: не было ни звуков, ни мыслей, ни времени. Волны удовольствия прокатывались по нему снова и снова, заставляя тело непроизвольно изгибаться и поддаваться каждой новой вспышке. Он ощущал каждое прикосновение Чонгука — руки, обхватывающие талию, губы на шее и ключицах, дыхание, горячее и пронзительное.       Он хотел ещё. Еще этого прикосновения, еще этого взгляда, еще того, что он и сам не мог описать. Но Чонгук понимал его без слов, отвечая мгновенно, снова и снова.       Тэхен обессиленно положил голову на плечо Чонгука, размышляя, куда тот закинул его брюки, в кармане которых были сигареты, не обращая внимания ни на настойчивый стук в дверь, ни на гудение собственного телефона. В этот момент существовали только он, фантастически сексуальная модель Кельвин Кляйн и эта красная комната.       Он еще не знал, что критики назовут эту фотосессию его лучшей работой — пульсирующее желание и напряжение в каждом кадре были переданы с поразительной реалистичностью.       А тот смазанный кадр, когда-то кажущийся неудачным, теперь висел в их с Чоном апартаментах. И каждый раз, глядя на него, Чонгук невольно улыбался и признавался себе, что влюбился в неприступного фотографа Ким Тэхена с первого взгляда.