Shaky memory

— Антон, проходи, — сказала врач-невролог, женщина с усталыми, но добрыми глазами, — очень рада, что тебе уже сняли швы. Давай сюда снимки. «Алена Алексеевна» — так ее звали, забрала снимки МРТпротянутые Антоном, и положила их на световой короб, — вы присаживайтесь, присаживайтесь. В помещении пахло антисептиком и латексными перчатками. Запах был не из приятных. Когда Антон учуял эту смесь ароматов вновь, спустя месяц после произошедшего, ему не хотелось присаживаться. Ему хотелось выйти в окно. Тем не менее, Антон с мамой сели на стулья, параллельно снимая куртки и стали наблюдать за действиями врача, которая аккуратно развешивала фотографии, снятые аппаратом. — Вот, видите? — ее карандаш скользнул по одному из участков, — зона гиппокампа. Удар пришелся сюда. Структурных изменений, слава Богу, минимально, мозг восстанавливается. Но есть нюансы. Мама сжала пальцы на ручке кожаной сумки, а Антон кивнул, сглотнув комок предчувствия. Он-то пришел сюда за подтверждением, что самое страшное позади. Головные боли почти отступили, в глазах перестало двоиться, он даже начал понемногу читать и нажимать клавиши на домашнем синтезаторе. — Антон, твоя оперативная память, та, что отвечает за фиксацию текущих событий, — работает сейчас с перебоями. Антон смотрел на врача в упор, стараясь не моргать, потому-что боялся пропустить что-то важное. Что-то, от чего зависело бы все. — Ты будешь жить полноценной жизнью, — продолжала врач, и ее голос стал мягче, — Твои старые воспоминания, знания, навыки — все при тебе. Давай проведем маленький опрос. Скажи, как тебя зовут? — Петров Антон Борисович, — ответил Антон, боясь ответить неправильно. — Супер! А как зовут твоих родителей и сестру? — Карина, Борис и Оля, — тихо сказал Антон, оборачиваясь на маму, и ища в ее выражении лица подтверждение своих слов. — Расскажи немного о себе, — попросила Алена Алексеевна. — Ну, — произнес Антон, раздирая кожу на пальцах от нервов, — я учусь в 10 классе, профессионально занимаюсь пианино и у меня есть лучший друг, который тоже носит очки. — А как зовут друга? Антона охватил секундный ужас и перехватило дыхание. Ему показалось, что он мог забыть его. Показалось, что это имя навсегда стерлось из памяти. Он молчал несколько секунд, переживая внутреннюю панику. Нет. Не может быть! — Саша, —на выдохе произнес он, — его зовут Саша. — Вот и прекрасно. Это называется «ретроградная память». Она не пострадала. Проблема в антероградной. В памяти на события, которые происходят после травмы, — сказала врач, присаживаясь уже за свой стол. В кабинете повисла тишина. Мама ахнула непозволительно громко, хватаясь за голову. Антон подумал, что лучше, если было-бы наоборот. Прошлое на то и прошлое. Зачем его помнить? Оно уже прошло, оно уже не нужно. Имена родителей, близких и друзей ему бы напомнили. А умываться, завязывать шнурки и держать ручку он бы научился заново. А теперь как жить? Он не будет помнить, что написал в тетради 15 минут назад или сразу же, после игры на пианино забудет, как звучит его любимая пьеса? — Что это значит? —нарушила тишину мама. — Это значит, что некоторые вещи, которые будут происходить с Антоном дальше, его мозг может не запоминать. Он может посмотреть фильм, а на следующий день не вспомнить ни сюжета, ни названия. Может договориться о встрече и забыть о ней. Прочитать страницу книги и, перевернув ее, понять, что не помнит, о чем только что читал. Алена Алексеевна говорила, а Антон уже представлял свое будущее. Представлял, как его жизнь превращается в кинопленку с вырезанными кадрами, в книгу, где исчезают целые абзацы или в мелодию, где нет половины нот. — Это навсегда? — после своих размышлений спросил Антон. — Мозг пластичен. Он будет искать обходные пути, учиться компенсировать. Нейронные связи могут восстанавливаться. Но на это нужны время и огромная работа. Тебе придется вести дневник, делать пометки, использовать будильники. К сожалению, другого выхода нет. — А я смогу играть на пианино? Антон задал этот вопрос и снова замер. Он понимал, что отрицательный ответ его убьет. Уничтожит. Умертвит. Погубит. Сразит. Прикончит. Он жил клавишными, а если у него заберут еще и это, жить он точно не сможет. — Тут все немного сложнее, Антон. Ты же играл на пианино до этого? Играл. Ты сможешь играть и сейчас.Твои пальцы будут помнить каждую паузу, каждую ноту. Это другая, мышечная память, память тела. Она находится в мозжечке, и часто остается нетронутой. Ты сможешь сыграть все, что выучил когда-то. Но ты, скорее всего, не сможешь разучить новую пьесу. Потому что для этого нужна как раз та самая поврежденная память, чтобы запомнить новые ноты, новые последовательности. Представь, ты будешь сидеть за инструментом, и твои руки будут помнить музыку, которую ты особенно любил. Но ты можешь не вспомнить, что играл ее час назад. Тебе предстоит долгая работа, чтобы научиться жить с этими провалами. Но ты жив, цел, и твоя музыка тоже. Я написала тебе список упражнений, которые нужно будет необходимо делать дома, для развития памяти. Не забывай об упражнениях и ни в коем случае не пропускай таблетки. Иначе головные боли могут вернуться! — Спасибо вам большое, Алена Алексеевна! Извините за наглость, но вы не могли бы дать свой домашний номер? Мы скоро переезжаем и, в случае чего, хотелось-бы быть на связи с врачом. Антон не дослушал. Он быстро встал вышел из кабинета невролога даже не попрощавшись и двинулся к дивану в другой конец коридора, сжимая в руках список упражнений. Антон теперь ненавидел тот злополучный день еще сильнее. Будь неладна эта лестница! Будьте неладны эти каменные ступени! Будь неладна та тварь, что столкнула его с лестницы и убежала! Но ведь мог же предотвратить падение, мог! Надо было лишь удержаться за перила. Из внутренних размышлений его выдернул маленький мальчик, который дергал его за штанину. — Пливет, мальчик! Давай длужить? Меня зовут Лёня, я сюда на плививку плишел! —произнес Лёня, держа в руке бумажный самолетик, разрисованный красным фломастером. Антон обратил внимание, что он был и в красной кофте с белым медведем, и в ярко-красных штанах на подтяжках, — ты почему молчишь? Забыл свое имя, что-ли? —хихикнул Лёня маневрируя в воздухе бумажной игрушкой. Антона это почему-то очень сильно задело. Он сжал руки до такой степени, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладонь, оставляя следы. «Они что, все решили поиздеваться?» — подумал Антон. — Петров Антон Борисович, —отчеканил он и грозно посмотрел на ребенка. Лёня на это лишь кивнул, посмотрел на Антона своими огромными зелеными глазами, улыбнулся и молча протянул бумажный самолетик вверх. Мол, вот, зацени! В этот момент женский голос позвал мальчика, видимо, это была его мама, а мама Антона вышла из кабинета. — Стой, Антон Болисович! — крикнул мальчик и побежал в сторону кричащей на него мамы. Антон стоял молча в дверях и натягивал на себя куртку, то и дело оборачиваясь на свою маму. Через минуту мальчик в красном прибежал и вручил самолетик Антону. Уже спускаясь по лестнице он прочитал, что было написано на врученном Антону самолетике, сложил его в несколько раз и спрятал во внутренний карман куртки, чтобы точно никто не нашел. Внутри самолетика по правой стороне, красивым почерком, видимо, его мамы было написано: «На долгую память Антону Борисовичу от Лёньки!!!»

***

— Антон, ну что ты сидишь? Выходи из машины, быстрее! Антон оттягивал этот момент как можно дольше. Антон хотел перепрыгнуть на переднее сидение, взять в руки руль, нажать на педаль и унестись в обратном направлении. Дорогу в поселок он, конечно же, не запомнил. Как водить машину Антон не знал и подавно. Да это и к лучшему! Поехал бы в каком-нибудь неизвестном направлении и разбился. Всяко лучше, чем наблюдать за счастливыми лицами родственников, которые были в восторге от этой развалюхи с окнами и дверью. Антон не желал видеть ни отца, пытающегося вывести его из транса, ни мать, которая уже вот-вот откроет дверь в новый дом, ни сестру, которая пытается одной рукой сделать узел из завязок на шапке. — Антон, Господи Боже, Петров! Быстро вышел из машины, кому сказано? — крикнул отец так, что его голос пронесся эхом по всей округе, — и Олю выпусти, она не сможет дверь открыть сама. Антон нехотя засунул руки в карманы черного пуховика и, перед тем как открыть дверь, напялил на себя красные варежки с узорами в виде снежинок. Ноябрь- месяц непредсказуемый. Каждый раз остается гадать, выйдет Антон завтра в легкой ветровке или умрет в сугробе. — Антон, ну быстрее! У меня уже рука замёрзла. И нос! — шмыгнув два раза проскулила сестра. Антон открыл дверь и буквально выпрыгнул из машины в метровый сугроб, попутно хватая свою сумку. Вещей он взял много, будто знал, что в город они больше никогда не вернутся. До травмы во многих книгах он читал про тяжелые переезды, и часто думал над фразами, мол: «невозможно уместить 16 лет жизни в одну сумку». Оказывается, что можно. Антон обошел черную машину и открыл сестре дверь, аккуратно поддерживая ее за плечи свободной от сумки конечностью. Сестра ходила с огромным гипсом на всю руку вот уже вторую неделю. Мама тогда взвыла. Их семье переезжать со дня на день, а сын с черепно-мозговой травмой и частичной потерей памяти, и дочь с практически раздробленной костью. После этого, успокоительных в аптечке стало больше других лекарств. Перед уездом подружки написали ей яркими фломастерами на гипсе: «Оля, мы тебя любим!», «Олька, возвращайся», «Удачи! Твой 5Б» и другие подобные детям фразы. — Все готовы? Я открываю дверь, — донеслось от мамы. Антон не понимал, почему из этого делают какую-то церемонию. Не хватает только красную ленту разрезать и красную ковровую дорожку проложить, ей-богу! С неприятным скрежетом металла мама сделала первый поворот ключа в замочной скважине. На второй поворот ключа прискакала Оля, радостно хлопая ладонью о свой гипс, изображая «овации». На третий поворот ключа рядом с ними уже стоял отец, обнимая их за плечи. Только Антон остался один, стоя рядом с сумками, из которых выглядывали вещи, напоминающие о прошлом. В животе сделалось неприятно, а в душе будто заскребли кошки. Будто от сердца медленно начали отрывать куски. Антон знал, что так будет, но ничего изменить не мог. Но он забудет об этом чувстве завтра, забудет сколько раз и с каким душераздирающим звуком провернулся ключ в замочной скважине, он забудет, сколько минут он сидел в машине под крики отца, оттягивая неизбежное. Забудет. В доме пахло сыростью, пылью и деревом. Тишина здесь была иная. Это не мирная тишина, как в городе, а густая, давящая. Она была не пустая. Ощущение, что из-под тумбочки около кухни вылезет стая крыс, на лестнице скрипнет ступенька, а из ванной выпрыгнет чья-то тень. Глаза Антона скользили по белым обоям, в каких-то местах с желтыми пятнами, по потолку с паутиной в углу, по дырками и трещинами в дверях. Антон поймал себя на мысли, что не хочет прикасаться к стенам. Ему показалось, что они как губка, будут впитывать всю хорошую энергию, что в нем осталась. Надо отдать должное, что расположение комнат было довольно неплохим. На первом этаже сразу по левую сторону была кухня и ванная. Круто, что на тумбочке рядом со стряпной был телефон. Антон надеялся, что рабочий. Антон надеялся, что дозвонится до Сашки. — Какой милый домик! — разинув рот произнесла Оля, — а где я буду спать? Мама! Где я буду спать? — Оля! Ты куртку мне так порвешь! На втором этаже, рядом с комнатой Антона. Сейчас сумки разберем и пойдем посмотрим, не торопись. Делать было нечего, и Антон стал помогать отцу разгружать машину. Заходов «туда-сюда» было немереное количество. Сумка с постельным бельем, сумка с вещами Оли, сумка с вещами родителей, сумка с синтезатором Антона, сумка, спасибо Господи, с вещами Антона, кухонные принадлежности, все для ванны и тому подобное. К концу такого «путешествия» от машины до дома Антон откровенно умаялся. — Антон, давай, еще пять сумок осталось. Поднажмём! — с бодростью в голосе произнес отец, как будто ничуть не устал, и принялся тягать очередную сумку, скорее всего, с обогревателями. — Пап, — начал разговор Антон, — мы прям, ну, навсегда сюда? Сумки стукнулись друг об друга и издали неприятный звук. Отец поставил их на снег и медленно обернулся. — Ты давай не нервируй меня, Борисович. И у матери не спрашивай, понял? Это для твоего же блага. Надо будет, сыграем здесь твою свадьбу, Олину свадьбу, воспитаем ваших детей, ваших внуков и кутью тоже будем есть здесь, — ответил отец и потащил обогреватели в дом, кивая на остальные сумки в багажнике, мол, хватай и ступай в дом. Это лишь означало то, что разговор окончен. В это время мама отмывала дом, а Оля, в свою очередь, пыталась одной рукой убрать пыль на втором этаже. — Самые настоящие мужчины! — стоя около входной двери сказала мама, целуя отца в щеку и гладя Антона по голове. — Карин, а ужинать сегодня будем? — спросил отец. — Будем. Только в магазин сходи, пожалуйста. А Антон пока пойдет комнату посмотрит. Антон максимально медленно старался передвигаться по лестнице. Словно каждая новая ступень-горячая лава, на которую Антон должен успеть наступить, пока она застыла. Оля, в отличие от брата, в своей комнате уже во всю наводила порядки. А Антон боялся. Он понимал, что, когда его нога ступит на порог комнаты, пути назад уже не будет. «Вот! Это твой новый дом. Забудь о старой квартире, о старых друзьях. Забудь, ведь у тебя это хорошо получается» — орал голос в голове. На пороге комнаты Антон на секунду остановился. Он медленно блуждал взглядом из одной стороны комнаты в другую, оценивая обстановку. Он бросил сумку на пол посреди комнаты. Комната встретила его равнодушным молчанием. В правом углу, у окна, стоял большой письменный стол. Справа от него — большой шкаф с прозрачными дверцами, а прямо напротив кровать. Антон потянулся к сумке, и потащил ее на себя, садясь на койку. Первым делом он достал большой альбом, в котором были наброски лица Сашки, его школьных друзей, маленькой Оли, и еще Сашки… Все страницы будто жили, потому- что Антон не скупился на разноцветные карандаши. Он хотел закончить этот альбом до переезда, чтобы отдать его другу, но не успел. Отныне, в этом альбоме будут наброски, выведенные исключительно серым, простым карандашом. Подавленность накатывала волнами. Она была физической — тяжесть в плечах, сжатые челюсти, очередной приступ головной боли. Антон надеялся, что все пройдёт само. Слишком он бурно реагировал. Это же всего лишь переезд. Всего лишь пустая комната, без родных ему вещей. Всего лишь незнакомый посёлок, где никто не знает семью Петровых. Всего лишь школа, в которой его никто не ждёт и в которую ему предстоит отправиться так скоро, как совсем не хотелось бы. Потом настал черед фотографий, каждую из которых Антон поместил в отдельную рамку. Он долго держал их в руках, глядя на застывшие, счастливые лица на фоне другого, своего прежнего дома. Прикрепить эти фотографии к стене сейчас казалось кощунством, предательством собственной, будь она неладна, памяти. Антон не стал вешать все. Только одну, спустившись на первый этаж, попросил повесить папу, над тумбочкой у телефона. Одну, где были два улыбающихся мальчика с круглой оправой на лице. Хотелось, чтобы эта фотография была всегда на виду. Остальные рамки он аккуратно поставил на стол, попутно продолжая обживаться в комнате. Ближе к ночи в дверь постучали. Антон к этому времени заправил кровать, развесил одежду, попытался оттереть слои пыли, которые налипли на шторы и подключил синтезатор. Антон не знал, когда в следующий раз осмелится сесть за инструмент. Играть он начал по чистой случайности. После продленки, в первом классе, пока ждал маму, услышал мелодию, доносящуюся из дальнего кабинета. На цыпочках, еле дыша, он подкрался к двери и, первым делом, обратил внимание не на человека, который сидит за инструментом, а на пианино. Оно стояло там, огромное, блестящее, красивое… Антон просто застыл на месте. Он думал, что пианино — это такая большая, скучная мебель. А оказалось, что это волшебный ящик, из которого можно доставать музыку. Пальцы человека, сидящего за инструментом, скакали по черно-белым клавишам, а из-под крышки вырывалось множество звуков, сливающихся в единую мелодию. Антон стоял, не шелохнувшись, с широко раскрытыми глазами и ртом. У него в голове не укладывалось, что обычный человек может такое творить. Дальше началось нытье, бесконечные просьбы о покупке синтезатора, вступительные в музыкальную школу, годы тренировок и отчетные концерты. Для кого-то, способом отвлечения являлся никотин, для кого-то алкоголь, для кого-то вещества. А для Антона способом отвлечения являлся лист бумаги с закорючками и коробка с клавишами. — Антон! — прозвучал голос за дверью, —ты занят? Или уже забыл, что я стучала? — Нет, не забыл, заходи. Сестра вошла в комнату, держа в одной руке тарелку с морковкой. — Что делаешь? —жуя, спросила сестра. — Как видишь, раскладываю все по местам. Делись морковкой давай! — сказал Антон, потянувшись к тарелке. — Только одну! Мне вон, для руки полезно, а ты щас у меня все съешь, проглот! — подняла сестра руку вверх, напоминая о своем гипсе, — я пришла сказать, что тебе завтра в школу за учебниками надо сходить. После выходных пойдем уже. Мы говорили об этом в машине, но я пришла напомнить еще раз. — Спасибо…А во сколько там надо быть? — уточнил Антон, хрустя морковкой. — Сразу, как только начнутся уроки. Тебе надо будет зайти к своей классной, — сказала сестра, потупив взгляд в пол, — Антон, знаешь… я так не хотела уезжать, — начала монолог сестра. Антона кольнуло чувство вины. Да, слово родителей закон. Да, все было решено и не подвергалось обжалованию. Но, в большинстве своем, все было из-за него. Если бы он не упал с лестницы два месяца назад, может быть, они остались бы в городе. Мама часто говорила отцу: «Ой, Боря, на воздух что-то хочется», а тут как раз удобный случай подвернулся. Врач в приемном отделении сказала, что вскоре понадобится смена обстановки и свежий воздух. Антон пытался скрыть, что нихера не помнит, что делал пять минут назад. Спалился тогда, когда через три минуты после того, как он съел банан, произнес фразу: «Мам, а бананы у нас есть? Что-то давно не ел». Антон не понимал надобность переезжать в богом забытый поселок, где-то на окраине, с населением меньше пяти тысяч человек. Ведь свежий воздух он и в Африке свежий. Оля долго плакала. Ведь у нее была своя жизнь. Пятый класс, средняя школа, беготня по кабинетам, новые друзья, увлекательные уроки. А Антон взял это и отобрал. Он все испортил. Опять. — Олька, я тоже. Но родители все решили еще задолго до переезда. Ты же знаешь нашего папу, — сказал Антон, нахмурил брови, понизил голос, поставил руки в боки и принялся изображать отца, — Борисович, не нервируй меня! Оля, не ной! Вы, дети, совсем обнаглели! Вот в мое время… Оля прикрыла гипсом лицо и расхохоталась. Она давно так не смеялась. Антон понял, что делает все правильно. — А если я не найду в новой школе друзей? — жалобно произнесла сестра, оттопырив нижнюю губу. — Во-первых, конечно, найдешь! Кто откажется дружить с такой обворожительной красоткой, а? — сказал Антон, легонько толкнув сестру в бок, — во-вторых, а брат тебе на что? Ты собираешься меня бросить одного? — Тоша, конечно, нет. Тебе самому скоро перестанет быть интересно со мной, — сказала Оля, легонько сжимая опустевшую тарелку. — Не говори глупости, Оля, — произнес Антон и устремил взгляд на дверь. В дверях стояла мама, пуская в комнату тусклый свет из коридора. Она держала в руках теплое одеяло и наволочку. — Так, калеки, марш по кроватям. Антон, завтра идешь в школу забирать учебники. Папа отвезет тебя, а я заведу будильник и разбужу тебя. А сейчас спать, Ольга! Оля спрыгнула с кровати брата, одной рукой держа тарелку, а второй два раза приложилась к голове Антона. Этот жест они придумали, когда были еще совсем детьми. Каждую ночь, после того как мама читала сказку и гасила свет, их комната, по мнению Оли, наполнялась пугающими тенями, а скрип паркета превращался в шаги невиданных чудовищ. Антон, хоть и сам боялся темноты, чувствовал свою ответственность. Однажды, после особенно страшного для Оли вечера, когда она прибежала к ней в слезах, он придумал игру. — Знаешь, — сказал Антон, усаживаясь на край Олиной кровати, — я прочитал в одной волшебной книге, что у каждого человека над головой есть невидимая сфера. Она как шлем космонавта, только сделана из добрых мыслей. Оля перестала всхлипывать и с интересом посмотрела на брата. — И что? — прошептал она — А то, что, если дважды прикоснуться к этой сфере над головой самого дорогого человека, она становится крепче. Вдвойне! И никакие страшилки сквозь неё не пробьются. С годами два прикосновения перед сном перестали быть необходимостью, но остались традицией как для подросшей Оли, так и для выросшего Антона. — Спи, Оля. До завтра. — До завтра, Тош. Первая ночь в новом доме прошла тяжело. Он полночи лежал в темноте, уставившись в потолок. Сон был где-то рядом, но стоило закрыть глаза, как внутри всё сжималось в тугой, колючий комок тревожности. Его разум, уставший за день, отказывался отключаться. Вместо этого он запускал обрывки мыслей, как заезженную пластинку с самыми неприятными мелодиями. В голове раз за разом прокручивались самые неприятные фортепианные пьесы, например нагнетающая «Токката и фуга ре минор» и отвратительная, скрипучая «Кампанелла». В те моменты, когда ему удавалось погрузиться в царство Морфея, он видел один и тот же сон. Обычно его сны состоят из огромного количества сменяющих друг друга событий, разнообразных образов и картинок, хорошо знакомых людей, а сегодня все было иначе. Не было форм, не было линий, но было лицо. Незнакомое. И красный цвет. Он заполнял всё. Давил на веки изнутри, заставляя сетчатку выть от перенапряжения. Как будто Антон упал внутрь красной лампы. Или закрыл глаза и прижался лицом к солнцу. Всё было залито этим цветом. Он пытался увидеть свои руки — не увидел. Они были тоже красные, и всё вокруг было красное. Не было ни верха, ни низа. Один сплошной красный фон. Не тот яркий, праздничный алый знамени или спелой клубники, а густой, плотный, удушливый цвет. Он заполнял всё пространство сновидения, не оставляя щелей для другого света. И сквозь эту густую красную пелену до него долетал голос. Сначала это был просто шёпот, едва отличимый от гула в собственных ушах. Потом — настойчивый, чей-то далёкий зов. — Эй, ты... Антон останавливался, вслушивался, пытаясь понять, откуда он исходит. Но голос был везде и нигде. — Антонио! Голос становился ближе. Он чувствовал, как красный цвет вокруг сгущается и вот-вот задушит его, поглотит целиком. Он звучал уже не издалека, а прямо у него за спиной. Шёпотом, который раздавался внутри его собственного черепа. Антон обернулся, но видел лишь красный. Проснуться от такого сна было все равно что вынырнуть из глубины. Антон лежал, тяжело дыша, и первым делом искал глазами любой другой цвет. Черный силуэт стула. Оранжевая рамка на столе. Белые клавиши синтезатора. Зеленое одеяло с гномиками. Хоть что-нибудь! Из-за того, что Антон пропустил вечерний прием таблеток, голова раскалывалась. Первым делом, разлепив глаза, Антон поморщился, сжимая голову, будто это могло чем-то помочь. Все еще бешено блуждая глазами по комнате, Антон потянулся к столу за очками. Надев окуляры, он несколько раз проморгался. К чему это вообще было? Почему красный? Кто его звал? Антон подумал, что дело в гневе. Или в удушающей тревоге, что накрывала его до сих пор. Он хотел забыть об этом раньше, чем через 15 минут. — О, ты как раз к будильнику. Доброе утро, — ласково произнесла мама, завязывая хвост на голове, — марш умываться! Завтрак с таблетками лежит на столе. Я там тосты пожарила, выбор продуктов у нас пока небольшой. Папа уже машину греет, так что бегом. Антон свесил ноги и зевая направился сначала к стулу, на который бросил вчера одежду, а затем в ванну. — Не забудь, что сначала желтая таблетка, а потом уже белая, Антон! — донеслось со второго этажа. Этим утром Антон много думал. Думал о школе. Думал о своей классной руководительнице, о своих будущих одноклассниках и одноклассницах. В его старой городской школе было пять этажей, шумные коридоры, в которых можно было затеряться, и сотни безразличных лиц. Здесь, наверное, всё иначе. Небольшое здание, дай бог, в два этажа. Старое, с облупившейся краской. И все друг друга знают. В городе у него была своя маленькая компания, свои шутки.Был Сашка. А здесь? Он представил местных парней — крепких, с насмешливыми прищуренными глазами. Они наверняка говорят о том, чего он не знает: о машинах, о драках, о рыбалке, о девочках. А он что им скажет? Что хорошо играет «К Элизе»? Это вызовет лишь усмешку. Мысль о долгих вечерах в одиночестве, пока все местные ребята будут собираться своей давно сложившейся компанией, вызывало тоску. Школа — это же не только наискучнейшие уроки и противные училки, это же еще место социализации, которую Антону надо будет выстраивать с нуля. А если не получится? Если он так и останется «городским», «новеньким», «странным», «очкастым»? Антон пообещал себе, что никому не покажет и не расскажет о своих провалах в памяти. Иначе, над ним будут ржать до конца школы. — Борисович! Тебя сколько ждать-то можно? Хлеб в зубы и бегом в машину! — крикнул папа с раскрасневшимися щеками и снежной бородой, войдя в дом. Через несколько минут Антон уже сидел в машине на переднем сиденье с хлебом во рту и шапкой набекрень. — Как спалось на новом месте? Снилось что-нибудь? —спросил папа, убирая со своей бороды мокрый снег и нажимая педаль газа. — Спалось более-менее. Ничего, вроде, не снилось, —ответил Антон, оборачиваясь назад, чтобы сразу достать пакет для учебников, —Пап, а других пакетов, что, не было? Это же позорище! Хотя-бы с какой-нибудь клубничкой мне пакет выдали… — сказал Антон, держа в руке пакет «Marianna» — Настоящих мужчин красят шрамы и полосатый пакет! —хрипло усмехнулся папа, одной рукой ловко вращая руль. Антон молча смотрел в окно, не находя в ситуации ничего смешного. Ноябрьский снег валил густо и неумело, как будто кто-то на небесах торопился и рвал подушку. Папа, вопреки мрачной погоде и напряжению сына, был в прекрасном расположении духа. — Смотри, смотри! — он вдруг фыркнул и ткнул пальцем в лобовое стекло. Мимо них, сгорбившись, пробирался против ветра мужик в огромной ушанке и телогрейке. Антон лишь покраснел и съежился в кресле. Ему казалось, что все из окон смотрят на их машину — чужую, городскую, — и на его хохочущего отца. — А че мы такие кислые, а, Борисович? Кто-то, может, помер? — весело спросил папа, — твой старик тебя поддерживает! Антон попытался улыбнуться в ответ, но получилось что-то кривоватое и натянутое. Мало того, что он едет с гогочущим отцом, который смеется с огромного мужика в телогрейке, так он еще и едет в совершенно незнакомое для него место, где его точно сожрут несколько десятков любопытных взглядов. Так он еще и заблудится наверняка! Так он еще и с полосатым пакетом! — Не хочу я в школу, пап, — признался Антон, — я уверен, что в эту школу никто никогда новенький не приходил. Да ее даже наверняка на карте нету! Машина, пробиваясь сквозь утренний снегопад, вынырнула из-за последнего поворота, и школа показалась вдалеке. Двухэтажное, желтое, вытянутое здание с рядами одинаковых окон. Возле него кучковались темные фигуры— первые ученики. — Слушай сюда, — он сказал тише, и вся наигранная бодрость куда-то ушла, — я знаю. Страшно. Новое место, новые рожи. Все чужие. Он потянулся и легонько ткнул костяшкой пальцев в плечо Антона, заставив того вздрогнуть. — Но глянь на меня. Вон она, школа. Обычная коробка. Таких тысячи. А люди везде одинаковые. И дураки, и умники, и свои пацаны найдутся. Ты же не трус. Ты мне вчера несколько часов обогреватели таскал, не ныл. А это, поверь, пострашнее будет, —все, вываливайся. Я буду здесь, у ворот, ждать тебя. Антон глубоко вдохнул и выдохнул. Ком страха в горле не рассосался, но стал меньше. Он кивнул, уже по-настоящему, и потянулся к ручке двери. — Антон, чуть не забыл! Держи, — сказал отец, протягивая Антону вырванный из тетради клочок клетчатой бумаги. «1 урок, Лилия Павловна, 34 кабинет, 2 этаж» Выйдя из машины, Антон направился к зеленым воротам. Он старался шагать бодро, будто бы ничего не происходит. Будто бы он всю жизнь сюда ходит. У входа в школу толпились старшеклассники, закрывая собой входную дверь. Разговаривать с ними не хотелось, поэтому Антон слегка замедлился и спрятал в карман куртки полосатый пакет. Перед школой было шумно и весело. Ребята играли в снежки. Они бегали, кричали и кидались снегом, который разлетался белыми брызгами. Кто-то прятался за углом школы, кто-то строил снежную крепость, а кто-то просто смеялся, попадая снежком в спину другу. В сторонке, у стены школы, притаились две девочки. Они что-то бурно обсуждали, закрывшись ладонями ото рта, и постоянно хихикали. Время от времени они поглядывали в сторону старшеклассников, и тогда их смех становился ещё громче и смущённее. Одна из них что-то сказала подруге, и та, покраснев, оттолкнула её плечом, но продолжала улыбаться. Каждый был занят своим делом. Одни курили, другие воевали снежками, а третьи — сплетничали и смеялись. Казалось, что у каждого здесь есть своё место и своя компания. — Очкастый, потерялся? — донеслось по правую сторону. Бритоголовый парень, с интересным разрезом глаз, вероятно, азиатских кровей, держал во рту сигарету и пялился на Антона. Казалось, что холод, пробирающий до костей, парня совсем не волновал. Он стоял в черной футболке, поверх которой была накинута коричневая кожаная куртка. Спустя минуту переглядок, Антон осмелился открыть рот, чтоб сказать хоть что-нибудь, но вскоре его закрыл, увидев, как этот парень кидает тлеющий окурок на землю и безжалостно давит его массивным армейским ботинком. — Ясно, очередной лох, — произнес он и направился в школу. Резкий звонок, донёсшийся из школы, разом убил все веселье. Парень, который уже замахнулся снежком на своего друга, бросил его на землю. Девчонки перестали хихикать и схватились за свои сумки. Потом все резко бросились к школе. Толпа мальчишек и девчонок, только что бегавших и кричавших, теперь нехотя поплелась к входу. Даже старшеклассники у ворот лениво потушили сигареты и пошли внутрь, не торопясь. И тут Антона накрыла новая волна страха. Все эти люди превратились в сплошной поток, который утекал в школьные двери. Он снова почувствовал себя одиноким и лишним. Его ноги стали тяжелыми, как будто их приковали цепями к земле. Он глубоко вдохнул, так сильно сжал пакет в кармане, что пальцы заболели. Но он понимал — стоять здесь нельзя. Двор быстро пустел. Сделав первый шаг, потом второй, он побрел к школе. Сердце стучало очень громко и сильно. Впереди была темная дверь, а за ней — гул множества голосов. Он переступил через порог, и теплый воздух, пахнущий котлетами и чем-то еще незнакомым, обуял его и потянул внутрь. По правую сторону был пост охраны. Там сидел полный дядечка невысокого роста, облокотившись на стену с расписанием. Его голова была запрокинута на спинку стула, рот приоткрыт, а по всей школе разносился его ровный, немного свистящий храп. Он спал так крепко, будто в школе было не начало уроков, а глубокая ночь. «Василий Олегович» — гласила неровная надпись на его бейджике. А вокруг стоял оглушительный гул. По коридорам носились первоклашки, крича что есть мочи. Старшеклассники громко перекрикивались через весь этаж, делясь новостями. Звенели хлопающие металлические двери, смех эхом отдавался от стен. Казалось, сама школа гудит, как огромный улей, несмотря на то что урок уже идет. Антон прошел вглубь и оказался посреди коридора. Надпись на бумажке, которую он не выпускал из рук, говорила о том, что ему нужно было на второй этаж. Повертев голой несколько раз, Антон понял, что слева находятся раздевалки для средней и старшей школы, и направился туда, параллельно расстегивая молнию на куртке. Для каждого класса была отдельная стена с крючками и, более того, у каждого крючка, по всей видимости, был свой владелец. Антон это определили по двум буквам на бумажке около крючка, приклеенным скотчем. Антон растерялся. В каком он классе, Бог знает. Ближе всего к нему была стена 10-ого класса Г. Свободных крючков было много, а неподписанных еще больше. Но, чтобы дойти до пустого крючка, надо было преодолеть путь через валяющиеся мешки для обуви, чьи-то затоптанные болоньевые штаны и валяющиеся грязные куртки. «Прости, И.Б, моя куртка буквально четверть часа повисит у тебя на крючке» — пронеслось в голове у Антона. — Не было печали — яйца прижали, понимаешь! Ваще не ожидал такого, епт — донеслось за спиной Антона, —опаньки, кажется, провафлил ты свой крючочек, Бяшка! —сказал кто-то и хрипло засмеялся. Антон обернулся. Перед ним стоял парень, чуть выше него, с выбритыми висками и ярко-красной кофте с тремя полосками, на вид ровесник Антона. Он держал в руках рюкзак и с нескрываемой неприязнью смотрел то на Антона, то на его куртку, висевшую поверх чужого крючка. — Это мое место. Убери свою куртку, — парень-бурят ткнул пальцем в куртку Антона, — вот, повесь рядом, крючок как раз пустой. — Да он же в глаза долбится, Бяш. Очки ваще не спасают походу. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я... я не знал, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо, — Тут было пусто. — Эй, ты, мало ли что было пусто! — парень в красном шагнул вперёд, сократив дистанцию. Его глаза сузились. — Видишь инициалы? И.Б и Р.П! Сюда больше не вешай, козлевич. — Все, Ромыч, харэ, на. Все равно залетный какой-то, не будем ругаться, — сказал бурят по имени «Бяша», как выяснилось от быдла в красном. Антон стоял, скомкав свою куртку в руках, и чувствовал себя полным неудачником. Ему было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Он поднял глаза и увидел, что они до сих пор на него пялятся. Рома смотрел на Антона с явным презрением. Его взгляд скользнул по старой куртке Антона, по его растерянному лицу, и он брезгливо сморщился. Было ясно, что он считает Антона никем — просто жалким новичком, который не знает простых правил. Но тут же Антон поймал взгляд Бяши. Тот смотрел на него совсем по-другому — с пониманием и даже с сочувствием. Он не стал улыбаться, но тихо кивнул Антону. Ничего не сказав, оба парня повернулись и пошли к лестнице. Рома побежал вверх, перепрыгивая через ступеньки и громко смеясь. А Бяша поднимался медленно, не спеша. Антон хотел… нет, молился, не попасть с ними в один класс. Он медленно поплелся к лестнице, все еще сжимая в руках смешной полосатый пакет. Поднимаясь по ступенькам на второй этаж, он чувствовал себя усталым и разбитым после истории с раздевалкой. Он смотрел себе под ноги и думал, что день складывается просто ужасно. На площадке между этажами, сидя на подоконнике, была девушка. В руках она держала большой, потрепанный классный журнал, и так увлеченно его изучала, что даже кончик языка высунула от сосредоточенности. Она не замечала Антона, полностью погрузившись в свое занятие. Она перелистывала страницы аккуратно, боясь помять их, и иногда ее губы шевелились, будто она что-то читала про себя. — Извини, — обратился Антон к незнакомке, сам того не ожидая. — М…? — издала звук та, даже не оторвав взгляд от журнала. Наоборот, начала что-то активно вырисовывать там карандашом. — Не подскажешь, как мне найти… Лилию Павловну? — спросил Антон, пряча за спину бумажку с «напоминалкой». В этот момент Антон столкнулся с большими, зелеными глазами, которые стали его изучать. — А, это ты, новенький, — констатировала факт девушка, — Меня Катя зовут, — сказала она и показала на толстый журнал в своих руках, — Я староста. Как твоя фамилия? Надо вписать тебя. — Антон, — выдохнул он, — Петров. Катя достала из-под обложки ручку и аккуратно, красивым почерком, вписала его фамилию в небольшой список. Потом закрыла журнал и легко спрыгнула с подоконника. — Мне тоже на второй этаж, — сказала она, — Пойдём вместе, а то ты, наверное, ещё не запомнил, где что. Действительно. Не запомнил. Антону бы не забыть, как зовут ту, с кем он только что разговаривал. Они пошли по длинному коридору. Катя шагала уверенно, кивая знакомым учителям. Антон шёл рядом, чувствуя себя немного спокойнее. Он разглядывал картины известных поэтов, которые висели на стене, разглядывал лица учителей и самых разных детей, которые смотрели на него с фотографий в рамке. Разглядывал Катю. Школа была мрачной. Стены цвета грязного снега, кое-где облупившаяся краска. Лампы на потолке светили тускло, отбрасывая бледные жёлтые круги. В конце коридора горела одна-единственная лампа, мерцая, как умирающий светлячок, и от этого становилось еще тоскливее. Похоже, здесь ничего не красили со времён постройки школы. Наконец, они дошли до нужной двери — «Каб. 34». Из-за неё были слышны оры и смех. Антон представил, как сейчас откроется дверь, и на него устремятся десятки любопытных глаз. — Тебе повезло с классухой, —сказала Катя. —Лилия Павловна строгая, но понимающая. Не бойся, у нас народ нормальный. Если не клоуничать, как Рома, все в порядке будет. Как кто? Услышав это имя, Антон замер на месте, будто его ударили. Не может быть такого совпадения! Этот хер в красном, который только что начал разборки в раздевалке... этот Рома... оказался из ЕГО класса? Катя, не заметив его шока, уже тянулась к ручке двери. Антон стоял как вкопанный, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В голове пронеслись обрывки мыслей: "Народ нормальный"... "Не клоуничать, как Рома"... Да этот Рома только что чуть не подрался с ним из-за крючка! И теперь они будут учиться в одном классе. Сидеть за соседними партами. Встречаться каждый день. Она толкнула дверь, пропуская его вперёд. Антон сделал глубокий вдох и переступил порог. — … вели себя отвратительно! Больше никуда не поедете, зэки малолетние! Галиев и Пятифанов, на вас больше всего жаловались, между прочим — произнесла Лилия Павловна обрывок фразы. — Зэки на зоне, а мы в школе, — спокойно произнес тот самый парень, которого с утра у школы встретил Антон. — Ну да, если это не одно и то же, — громко сказал Рома, заливаясь смехом, и отбивая кулачок своему приятелю в берцах. Антон стоял молча, наблюдая за тем, что происходит в кабинете. Как минимум, уже две неприятные рожи, которых Антону сегодня довелось увидеть, находились в его классе. Класс был небольшой, человек 20 максимум, исходя из количества стульев. Половины людей в классе не было вовсе. — Лиль Пална, я журнал на ноябрь заполнила, отсутствующих отметила, новенького привела, — сказала Катя и класс вдруг затих. — Да, спасибо, Катюш, присаживайся. Антон почувствовал, как по щекам разливается горячая краска. Он опустил голову, но боковым зрением видел эти взгляды. Где-то в углу хихикнули. Его пальцы снова сжались в кулаки, но на этот раз не от страха, а от внезапной, острой злости. Она поднялась из самого живота, горячая и колючая. «Новенького привела». Словно он не человек, а какой-то экспонат. И эта Катя... которая вроде была доброй... она выставила его каким-то посмешищем, но, понятное дело, что не со зла. — О, тот самый очкастый гамадрил! — крикнул Рома и показал на него пальцем, — неужели? — В самом деле, на! — поддержал друга бурят. Антон засунул руки поглубже в карманы штанов, хотев спрятаться. — Мне бы учебники забрать, — выдавил из себя он. — Кто-нибудь, проводите… — Лилия Павловна запнулась, посмотрела на Антона, видимо ожидая, что на нем будет написано его имя. — Антон, —выплюнул из себя Антон, просто желая исчезнуть из этого класса, и оказаться поскорее в теплой машине отца. После такого «радушного приема» Антон понимал, что, скорее всего, на помощь ему никто не отправиться, и ему придется блуждать по школе одному, потому что он просто забудет, куда ему сказали идти. В этот момент раздался тихий, но четкий голос: — Лилия Павловна, можно я провожу Антона в библиотеку за учебниками? Весь класс, включая учительницу, повернулся к третьей парте у окна. Там сидела девочка с шикарными темными волосами. Идиллия длилась недолго. С последней парты у стены раздался голос: — Ой, а телескопу водолазовичу уже няньку выделили? Это был Рома. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо исказила гримаса злости и насмешки. Он смотрел на Полину, потом на Антона, и было видно, что его невероятно раздражает это внезапное внимание девушки к нему. Он явно рассчитывал, что Антон будет одинок и растерян, а тут нашлась защитница. — Пятифанов! Я сейчас наберу твой домашний номер, и мы посмеемся вместе! —строго сказала учительница,параллельно кивая девушке, которая уже направлялась к Антону. Последним, что запечатлелось в сознании Антона перед тем, как дверь класса закрылась, был взгляд Ромы. Его лицо искажала неподдельная, густая злость, брови были сведены так низко, что глаза почти исчезли в тени, а губы были плотно сжаты в тонкую белую полоску. Именно в этот момент, поймав взгляд Антона, Рома медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку. Большим пальцем, словно лезвием, плавно и безжалостно он провел по собственному горлу — от уха и до кадыка. Дверь класса закрылась, заглушив гул голосов и язвительный голос Ромы. В тихом коридоре Антон почувствовал, как с его плеч упало что-то тяжелое. Он шёл рядом с девушкой, украдкой глядя на неё. — Спасибо, — тихо выдохнул он, наконец найдя в себе силы заговорить, — Я бы сам... не справился. — Не за что, — она мягко улыбнулась, — не обращай на Рому внимание, а вообще лучше забудь. Меня Полина зовут, — сказала она и протянула маленькую, изящную ладошку. Антон на секунду замер, глядя на её руку. Всё в этот день было каким-то злым и недружелюбным — взгляды, смешки, слова. А тут — простое, честное движение. Он смущённо улыбнулся в ответ и, немного неуклюже, взял её ладонь. Её рукопожатие было тёплым и уверенным, без спеси. — Антон, — наконец-то сказал он, улыбаясь и чувствуя, как странное напряжение наконец-то начинает отпускать, — ты уже, наверное, поняла. Полина внимательно посмотрела на его руки и вдруг сказала: — У тебя пальцы интересные. Музыкальные. Антон остановился как вкопанный и удивлённо взглянул на неё, потом на свои длинные, тонкие пальцы. — Музыкальные? — переспросил он, смущённо пряча руки в карманы, — Почему ты так подумала? — Не знаю, — пожала плечами Полина, продолжая идти, — Форма. Как у пианиста. Или у того, кто играет на гитаре. Ты не занимаешься? Они дошли до лестницы, и Антон, глядя в окно на покрытый снегом школьный двор, неожиданно для себя признался: — Я профессионально занимаюсь клавишными, если честно… — Что ты, правда? — её глаза загорелись, — Я сразу заметила! А я на скрипке! У нас в школе есть музыкальный кружок, тебе стоит сходить. Я иногда туда тоже захаживаю, мы на концертах выступаем. Антон немного смутился предложением Полины. Он не практиковался вот уже два месяца. А вдруг забыл, как играть? — Я не знаю... Я не очень... — пробормотал он, бессознательно сжимая те самые «музыкальные» пальцы, о которых она сказала. — Я давно не играл, в общем. — Ладно, подумай, — легко сказала Полина, не настаивая, — Никто не заставляет. Они пошли по коридору, и разговор неожиданно потек сам собой. Полина показывала, где какой кабинет, кто из учителей что любит, а Антон понемногу оттаивал. Он рассказал, о себе все, что помнил. Что переехал из города, что скучает по старому двору и друзьям. Утаил только самое важное. Она слушала внимательно, кивая и иногда задавая вопросы. — А у вас тут... вообще, как новеньких встречают...? — с некоторым усилием спросил Антон, всё ещё переживая историю с раздевалкой. — А у нас здесь новеньких почти не бывает, — отмахнулась Полина, — только Бяша несколько лет назад пришел. А так, только первоклашки. Все друг друга уже знают. Ты почти первопроходец, получается, — улыбнулась Полина, убирая прядь волос за ухо, — а насчет Ромки… не переживай! Он вообще не такой, каким кажется. «Ага, видимо, еще больше мудак, чем кажется» —пронеслось в голове у Антона. — А он... с ним вообще можно дружить? — осторожно поинтересовался Антон. — С Ромой? — Полина фыркнула. — Конечно, можно! Я же дружу как-то, — сказала Полина и широко улыбнулась. — А ты сама давно здесь учишься? — сменил Антон тему. — С первого класса. Мы с Катькой, которая тебя в журнал вписала, с детсада вместе. Она у нас главная по бумажкам, всё всегда организовывает. А я, — она задумалась на секунду, — больше по тихим делам. Книжки, музыка… — Я считаю, книжки и музыка, — это замечательно! — искренне сказал Антон. — А что у вас с Ромой то случилось? Уже успели где-то поругаться? — спросила Полина, когда они уже почти дошли. Антон вздохнул. — Да я не помню уже, если честно, — Антону сразу сделалось стыдно, — предпочел забыть, понимаешь? —сказал Антон, неловко улыбнувшись. — Понятно… — Полина нахмурила брови, но потом ее выражение лица приняло прежний вид, — Кстати, насчёт уроков, — перевела тему Полина, — По литературе у нас Екатерина Александровна обожает, когда своё мнение высказывают. Можно с ней спорить, она только рада. А вот по истории — зубри даты, до седьмого пота спрашивает… — Спасибо, — улыбнулся Антон, — А то я как слепой щенок тут. — Ничего, быстро втянешься, — ободряюще сказала она, — Главное — пережить первые пару дней. Потом все новости про тебя закончатся, и станет проще. Наконец они остановились у высокой дубовой двери с табличкой «Библиотека». — Ну, вот и пришли, — Полина улыбнулась, — Тебя здесь оформят, учебники дадут. —Спасибо, Полин. Еще увидимся! — сказал Антон, махая ей рукой на прощание. Дверь в библиотеку была огромной, но Антон с небольшим усилием толкнул ее, и его встретил особый воздух — прохладный, пахнущий старыми страницами, пылью и чем-то сладковатым, возможно, засохшим клеем. Библиотека оказалась залом с высокими потолками, заставленными стеллажами до самого верха. Вдали, у окна, горела единственная настольная лампа, отбрасывая желтый свет на массивный деревянный стол. За этим столом, погруженная в чтение толстой книги, сидела женщина. Это была, по всей видимости, библиотекарша. Антон подошел к столу, и женщина подняла на него глаза через очки, съехавшие на кончик носа. Взгляд у нее был внимательный и проницающий. — Новичок? — спросила она, закрывая книгу. Голос у нее был низким и удивительно спокойным. «Да что ж такое! Кажется, и правда, удивительный случай!» — подумал Антон. — Да, Антон Петров, — прошептал он. Женщина нашла его в своем списке, провела по строчке длинным заточенным карандашом и кивнула. — Так, да, Петров. Меня предупреждали, что ты придешь. Меня зовут Ольга Степановна. Сейчас соберем тебе сокровища. Она поднялась и скрылась в лабиринте стеллажей. Было слышно, как она передвигает там что-то тяжелое. Через несколько минут она вернулась, неся в руках стопку книг. — Держи, — она поставила стопку на стол с глухим стуком, — Считаем. Алгебра, геометрия, две история, две литературы, биология, география, химия, два английских, обществознание…— она перечисляла предметы, слегка постукивая карандашом по корешкам, — Смотри, не растеряй. И сдашь в конце года в том же виде. Чистые, опрятные. Я за этим строго слежу. Антон кивнул и взял со стола тяжелую стопку с учебниками. — Спасибо, — сказал он, прижимая учебники к груди. — Не за что, —Ольга Степановна снова надела очки и открыла свою книгу, — Заходи, если что спросить надо. У меня тут не только учебники. Антон вышел из библиотеки и, пока никто не видит, положил книги в полосатый пакет «Marianna», двигаясь к выходу из школы. Он забрал свою куртку, висящую на безымянном крючке рядом с И.Б и Р.П, попрощался с охранником и вышел на улицу, оставляя за собой столь неприятное место, в котором он окажется постоянным гостем через считанные дни.