99% monster

Сукуна стоит на границе своих владений и внимательно смотрит с холма вниз. Между небом и землей вездесущая серость и сырость. За ним — огромный непроходимый лес, впереди — излучина реки, длинной и гибкой, извивающейся по горизонту тёмно-серой лентой. Огромные полотна грозовых облаков отражаются на водной глади, дрожат, расходятся кругами. На берегу стайка девушек полощет вещи. Несколько серо-коричневых пятен разных оттенков и одно голубое, как летняя лазурь небосвода. Они что-то щебечут, машут руками, шутливо толкают друг друга. Сукуна не может разглядеть лиц. Для него они только миниатюрные ожившие куколки с ворохом тряпок. В происходящем нет ничего примечательного, но он продолжает завороженно смотреть, словно видит это зрелище не каждый день. Ничтожные, но, по-своему, умиротворяющие хлопоты. Он отвлекается от горожанок: в стороне города, раздаётся лай — это мелкие чиновники устраивают облаву на бродячих псов, ошивающихся на тракте. Их не убивают, и даже не ранят стрелами. Кровь — это скверна. Тот, кто пролил её — осквернён. Кто испачкался — тоже. Сукуна же — и осквернённый, и осквернитель. Сегодня не день охоты на собак. Скорее всего, в городе ждут какого-то важного гостя. Он переводит взгляд обратно: девушки-куколки переполошились — стая движется в их сторону. Ещё пара минут и они окажутся зажаты между бешеными псами и студёной водой. Они кидают простыни и бросаются наутёк. Свора бешеных голодных тварей стремительно несётся к реке, в надежде переплыть её и найти спасение на другом берегу. Сукуна безразлично наблюдает свысока, как женщины пытаются скрыться от неумолимо приближающейся смерти. Вонючей, слюнявой, поражённой лишаём на каждом сантиметре вшивого тела. Девушки бегут, спотыкаются о камни, поскальзываются на влажной умирающей траве. Сукуна цокает языком: не успеют, и вальяжно облокачивается на толстенный ствол многолетней сосны. Он не испытывает ни жалости, ни сочувствия. Ему даже не интересно. Исход, в общем-то, предрешён. Одна за другой женщины падают и остаются лежать навечно. Около каждой упавшей сразу же собирается плотное кольцо собак, не оставляющее ни единого шанса. Семеро упало, но последняя ещё бежит, подгоняемая страхом смерти. Она не оборачивается на крики подруг: её не мучают ни совесть, ни любопытство. Девчонка в небесно-голубом платье несётся по дороге вокруг холма. Подними она сейчас голову — увидела бы Двуликого собственной персоной, но у неё другие проблемы. Она резко меняет направление, пытаясь уйти от погони, и карабкается на холм. Падает на колени, ползёт на четвереньках, соскальзывает, и всё равно поднимается выше и выше. Озлобленные изголодавшиеся шавки, к удивлению Сукуны, слегка отстают, и ему становится чуточку интереснее. Девка, оказывается, прыткая, юркая, так просто не сдастся. Взбирается и взбирается. Теперь он с любопытством следит за разворачивающейся трагедией четырьмя глазами алыми как спелый бересклет. Рядом слышится шум. Подгоняемая адскими тварями, которые уже почти хватают её за щиколотки, девушка проносится мимо, совершенно не замечая его, и вбегает в тёмную мрачную чащу соснового бора, а значит сегодня она приглашена к нему на ужин в качестве основного блюда. Дальше собакам путь закрыт. Сукуна небрежным движением руки заставляет троих из четырёх псов разлететься на куски, оставляя в живых только последнюю, самую старую и больную собаку. Хочет, чтобы псина загнала добычу в самую глушь, откуда нет возврата, но не хочет, чтобы та поймала девку раньше него. Сукуна спешит по следам из сломанных веток за жертвой и гончей. Он быстро настигает девчонку и её лохматого преследователя. Недалеко они убежали: девка залезла на повалившееся дерево, балансирует на грани жизни и смерти, шатко переминаясь с ноги на ногу. Голодная бродяга то и дело подпрыгивает, пытаясь ухватить за лодыжку. Забавное зрелище. Сукуна смеется. Громко, заливисто. Так, что аж горло саднит. И вот Двуликий замечен, обнаружен во всем своём ужасе и великолепии. Девица испуганно ахает и соскальзывает с бревна. Псина изо всех сил тянет слюнявую красную пасть к ноге, однако собачья голова отделяется от тела раньше, чем смыкаются зубастые челюсти. — Дай-ка, я на тебя погляжу, — Сукуна наклоняется и легко, совершенно без усилий, одной рукой поднимает гостью за ворот и ставит на ноги. У девчонки изящные черты лица: миндалевидные глаза с угольно-чёрной радужкой, прямой ровный нос, высокие скулы. Кожа ровная и белая точно бумага. Лицо плоское, как гладь озера. Тяжелое полотно волос оттенка спелой ежевики перевязано посередине лентой. Сукуна очарован. Впервые в жизни он не в состоянии отвести глаз: обе пары завороженно глядят на неё, словно больше ничего не существует. Спина сама собой выпрямляется, расправляются широкие плечи. Мощный и статный он предстаёт перед ней. — Чья ты дочь? Сколько тебе лет? — он первым нарушает затянувшееся молчание. Красавица не может разомкнуть губ лишь, не моргая, смотрит на него. Чёрные, блестящие словно камешки в горной речке глаза полны ужаса. Того самого, первобытного, который испытывает человек перед невозможным и необъяснимым. Сукуна медленно наклоняется к гостье, желая рассмотреть поближе, и ему кажется, что он слышит, как бешено бьётся её сердце. — Йоко, дочь красильщика тканей. Семнадцать, — слова девушки звучат так тихо, словно это и не человеческая речь вовсе, а шелест травы или журчание ручья. Она опасливо отступает назад, отодвигаясь от него. — Зашедшие сюда — домой не возвращаются, но убедишь, что прок от тебя будет — проживёшь подольше, — Сукуна лукавит: он не хочет убивать диковинное создание пленительной красоты, но и отпускать не намерен. Приценивается, ждёт, что же она ему предложит, ведь одного смазливого личика недостаточно, чтобы выкупить жизнь. Обычно он с едой не церемонится, но ради Йоко, так и быть, сделает исключение. Она лепечет что-то невнятное, и ему приходится склониться ниже, чтобы расслышать нервное бормотание: — …хозяйство могу вести, готовить, шить… Он вскидывает брови, хмурится, раздумывает. Сукуна живёт один уже два десятка лет, и в его хозяйстве отродясь не водилось бабы — сам справляется. Да и женщина — редкое лакомство, затягивать с употреблением которого не стоит: портится со временем. Однако нет-нет, да мелькнёт мыслишка помощью обзавестись. Всяко жить проще, когда есть на кого спихнуть домашние обязанности. Идея Йоко ему нравится: будет и глаз радовать, и обхаживать его всячески. Прямо как… жена. — Так и быть. Будешь теперь жить со мной. — Сукуна складывает обе пары рук на груди, всем своим видом показывая, что делает одолжение, — Но помни: ты сама мне предложила сохранить твою жизнь в обмен на услужение. Попробуешь сбежать — убью. Только не тебя, а родственничков твоих. Йоко, дочь красильщика тканей, ты поняла? — девушка неуверенно кивает в ответ. — А теперь шевелись. У меня ещё дела есть, — размашистыми шагами он быстро уходит в чащу, но красавица как в землю вросла. Боковым зрением Сукуна видит, как в кустах что-то мелькает. Зверь крупный — тяжело не заметить. — Будешь стоять столбом — загрызёт, — он удаляется, но украдкой поглядывает назад: следит, чтобы хищник не подошёл близко к его добыче. Видимо тоже заприметив волка, девушка срывается с места и бежит следом. Не упускает его из виду, но и не приближается — держится на расстоянии. Запыхавшаяся, розовощёкая, вся в листьях и иголках. Сукуна сбавляет шаг, иначе девчонка просто рухнет от усталости, и ему придётся тащить её на себе. А свободные руки ему ещё понадобятся. Он невольно задерживает взгляд на ней и чуть не врезается в дерево. Неприятность какая — меньше пялится надо. Через полчаса они выходят к тракту: крупной торговой артерии, ведущей прямиком в город. На путеводном камне, растущем из обочины, помимо направлений выцарапана предупредительная надпись «нечистые земли» со стрелкой указателя вглубь леса. Прямиком к его дому. Рядом с валуном — небольшой деревянный идол, грубо выструганный из цельного куска лиственницы. Фигура уродца с двумя головами и четырьмя руками. В символизме легко угадывается Сукуна. Ему самому эта статуя не нравится, но крестьяне, с упорством достойным лучшего применения, из раза в раз устанавливают здесь нечто подобное. Ведь это, своего рода, алтарь. — Скажи, — он оборачивается через плечо, — что ты слышала обо мне? Ты ведь знаешь, кто я? — девчонка коротко кивает и напряжённо опускает глаза в пол. Очевидно, ничего хорошего она рассказать не может. — Мне интересна только правда, не смей врать. — Говорят, — она отвечает медленно, аккуратно подбирая слова, словно нащупывает острые тонкие косточки в рыбьем филе, — что вы — злой колдун. Что у вас две головы и две пары рук и ног. — А про два члена не говорят? — Сукуна не может удержаться от комментария, пугая красавицу неожиданной грубостью. Подобные рассказы поражают его до глубины души: людишки много раз видели его воочию, хоть и не вблизи, а всё равно несут околесицу. Кто видел близи, конечно, уже ничего никому не расскажет. — Ты же местная, так? Знаешь, что это? — он кивает на холщовые мешки, стоящие возле деревянного уродца. — Подношение. — Верно, подношение. А знаешь почему они его приносят? — Знаю. Около десяти лет назад, в очередной засушливый, голодный год, когда даже дичь в лесу извелась, Сукуна был вынужден выйти за пределы своих охотничьих угодий в поисках пищи. Он бродил по городам и сёлам, утаскивая скотину и прочие запасы из сараев. Когда по всей округе кончились и парнокопытные, и птицы, и зерно, и даже овощи на грядках, Сукуна открыл для себя прелесть людоедства. Нет скота — есть люди; нет зерна — есть люди; нет овощей — есть люди. Люди есть всегда! Так, проблема голода Сукуны перестала быть проблемой Сукуны и стала проблемой местного населения. — Тогда ты знаешь, что злить меня не стоит, — он подхватывает мешки: в каждую руку по два — и тяжёлой походкой идет обратно в лес. Всю дорогу он косится через плечо. Ему всё кажется, что стоит отвлечься, упустить её из виду, и девчонка-видение пропадёт, рассеется как туман поутру. А ему бы не хотелось. Воображение уже рисует картины прекрасного будущего, в котором штопать штаны, стирать бельё и готовить еду будет не он, а ему. Да и коротать холодные ночи гораздо приятнее, когда в постоянной доступности есть человеческая женщина. Раньше это ему даже в голову почему-то не приходило. Сукуна представляет себе всё это настолько реалистично, что по коже пробегают мурашки. В месте, где лес сменяется бамбуковой рощей стоит его дом. Одинокая небольшая хижина, ранее принадлежавшая, вероятно, монаху-отшельнику. Сукуна наткнулся на неё пока скитался. Ему было лет шесть-семь от роду. Кроме дома есть сарай и ледник — это он сам построил. Как монах без них обходился, ему неведомо. В целом, самый обычный крестьянский двор, за исключением отсутствия огорода и хлева, а также надоедливых соседей. — Сюда иди, — он отворяет дверь, пропуская гостью вперёд. Йоко стоит в проходе, испуганно озираясь по сторонам. Чего уж она ожидает тут увидеть, Сукуна не знает. Однако внутри его жилище ничем не отличается от любого другого деревенского дома, разве что совсем крошечное: маленький серый прямоугольник общей комнаты, приходящийся и спальней, и столовой, и кухней. Вдоль стен стоят массивные деревянные сундуки. В них хранится одежда, ткани, нитки, одеяла. Во всех, кроме одного, самого большого. Он — отдельная история. На полках расставлена кухонная утварь. Посреди дома открытый очаг — дырка в полу, засыпанная песком и углями. Около него — старая бамбуковая циновка. Ничего зловещего, но красавица замерла в проходе и всё никак не решается переступить порог, словно чувствует, что этот маленький шажочек в пыльное мрачное помещение свяжет их посмертно. Сукуна и сам не может войти, однако, мешает ему не столько Йоко, сколько внезапное осознание того, что теперь он будет жить не один. Ещё мгновение назад это была лишь приятная фантазия, а теперь, вот — женщина в доме. Он, безотрывно глядит на узкую спину девушки на фоне своего неприветливого мужицкого логова, и эта картина видится ему такой невозможной, что отчаянно хочется умыть лицо холодной водой. — Чего встала? Я голоден. Приготовь что-нибудь. Вон посуда стоит. Наваждение отступает, и он проталкивает девицу внутрь остывшей комнаты, словно кормит ей свой жадный до внимания и заботы дом. Или, скорее даже, приносит в жертву, дабы откупиться от стирки, готовки, уборки. — В амбаре зерно и овощи. Сама посмотришь, чего тебе там надо. В ледник не заходи, — он и сам не помнит какое именно мясо там сейчас лежит. Йоко торопливой тенью выскальзывает за дверь, не пройдя и пары шагов вглубь хижины. Сукуна берёт огниво, наклоняется и несколько раз чиркает над сухими ветками, сложенными шалашиком в очаге. Ему неспокойно отпускать девку от себя, но, что поделать: не посадишь же на цепь, не потащишь же везде с собой? Изнутри гложет неведомое доселе чувство. Хочется немедленно пойти и проверить, не сбежала ли, но Сукуна сдерживается, одёргивает себя. Не пристало ему беспокоиться о таких пустяках, да и предупредил он её о последствиях — не враг же она собственной семье. Он задумчиво оглядывается: всего ли хватит на двоих? С виду, его дом — настоящая холостяцкая берлога, всё в единственном экземпляре: одна циновка, одна пиала, одна миска — будто и нет больше ничего. На самом же деле это совсем не так. Ему просто не хочется захламлять свою и без того тесную комнату ненужными вещами. В сарае, помимо припасов, настоящий склад — не хуже чем у любого зажиточного крестьянина. Не колдовством единым, всё-таки, жив Сукуна все эти долгие годы. Там достаточно и посуды и всего прочего на целую семью. Ему, конечно, столько без надобности — это он впрок натаскал, чтобы пореже на рынок ходить. Двуликий ходит в город только если острая необходимость допекает его окончательно. В таких случаях, как правило, вместимости четырёх рук оказывается уже недостаточно, и несмотря на всё своё колдовское величие, Сукуна выкатывает из амбара телегу, впрягается в неё вместо тягловой скотины, и идёт на торговую площадь. Правда, покупки он делает на своих условиях: без оплаты. Во время его визитов улицы деревень и даже целые кварталы городов пустеют, зато торговцы специально оставляют товары на прилавках, в надежде, что чудовище просто возьмёт то, что ему надо, и уйдёт восвояси. Как правило, так и происходит, ведь Сукуну, в общем-то, мало волнуют никчёмные людишки. — Мясо на суп возьми! — кривится Сукуна, видя, что Йоко возвращается с миской зерна, овощами и мукой. — Хотя нет. Сам схожу. Он быстро пересекает двор и втискивается в тесное сырое пространство холодильной комнаты. Человечины не видать. Сукуна вытаскивает из ледника освежёванную оленью ногу. Вся кость в котелок не влезет, и он ломает её на несколько частей голыми руками, даже не используя технику. Хруст стоит такой, что девушка испуганно высовывается наружу, посмотреть, что происходит. Он возвращается и гордо вручает Йоко окровавленную мясистую голяшку с торчащим из неё острым обломком кости. Земледелец из него никакой, зато охотник и мясник — хоть куда. Да и крестьяне платят исправно. Девчонка с ним с голоду не сдохнет. Она с отвращением перехватывает мясо, осматривает его и облегчённо вздыхает. — Ты думала, я тебе человечину принесу? — его проницательность ставит девушку в тупик: она опускает взгляд в пол, виновато сжимается. Тлеющие угли наполняют помещение тусклым светом, отбрасывающим мягкие тени на лица. Сукуна сидит на подстилке и внимательно смотрит на девушку…на девушку, которая теперь будет жить с ним…на Йоко. Ему нравится любоваться ей: разглядывать ресницы, созвездия родинок, красные прожилки обветренных губ. Колдовская красота пленяет разум, но он сопротивляется. Держится отстранённо-холодно, словно её прелесть нисколько его не трогает. Да и не знает он как с девушками общаться. Не привык разговаривать с едой: так и умом тронутся недолго. Котелок на огне закипает. Дрожащими руками Йоко перебирает зерно. Крупинки падают и разбегаются по полу, точно тараканы. С каждым упавшим зёрнышком её трясёт всё сильнее. Она белеет и белеет, пока вовсе не становится прозрачной. Теперь Сукуна видит её насквозь: сплошной комок нервов и мышечного напряжения. Под просвечивающей кожей сердце судорожно стучит в полукольца рёбер. Напугана до смерти. Ничего. Привыкнет. Придётся привыкнуть. Она здесь надолго. Навсегда. Хотя вернее сказать: до конца жизни. Живот утробно урчит, нарушая мёртвую тишину, и второй рот, до этого держащий себя закрытым, огорчённо кривится. Йоко выпускает миску с крупой из рук и испуганно отшатывается в сторону. Грохот посуды, черепки разлетаются по полу. Сгорающие зёрна ячменя высвобождают дух, уносясь дымком под крышу. Четыре руки и четыре глаза всегда на виду, а вот пасть, скрывающаяся в рельефе пресса… Пасть — это настоящий сюрприз. Венец уродства. Не просто прожорливая глотка, а непреодолимая пропасть между Двуликим и человечеством. Итог всегда один: увидевши её единожды, человек больше не может смотреть ни на что другое. Он видел такую реакцию не раз и не два. Второй рот расслабляет несуществующие губы и вновь теряется среди мышц, но Йоко уже не в силах отвести взгляд. На прекрасном девичьем лице отпечаток отвращения. Она не видит себя, зато её видит Сукуна. — Я голоден, — злобно цедит он и резко заваливается на бок. Край накидки скрывает часть груди с татуировками и проклятую пасть, не дающую покоя Йоко. Сукуна уверен: эта зубастая алеющая западня, само воплощение бездны, ещё не раз будет сниться ей в кошмарах. Он, как бы небрежно, поправляет накидку, запахивая посильнее. Раздражение и злость скользят в каждом жесте, и если бы Йоко смотрела на него, то заметила бы. Но она не смотрит. Она ошарашенно пялится на то место, где открылась пасть. — Ты оглохла? — Сукуна повышает голос, вынуждая отвлечься от попыток разглядеть тонкую линию безобразного рта под чёрным конопляным полотном, — Хватит таращиться, готовь давай! Она вздрагивает и робко выползает из угла. Варианта отказаться у неё нет. Йоко это понимает. Сукуна понимает, что она понимает. Её руки трясутся словно старушечьи, пока она закидывает уцелевшую крупу в кипящую воду. Время идёт, и дело потихоньку спорится. Суп булькает, варится: крупа, овощи и кусочки мяса подплывают к поверхности, подразнивают и плавно опускаются вниз. Масло на сковородке тихонько шкварчит, лепёшки блестят, как маленькие солнышки. Пленяющие ароматы наполняют дом, и на языке собирается вязкая слюна. Он шумно сглатывает. Челюсти-жернова ходят, зубы плотно притираются друг к другу. Голод полностью затмевает чувство прекрасного, и любуется Сукуна теперь не девушкой, а готовящимся ужином. Живот уже липнет к позвоночнику. Сукуна жадно поедает глазами каждую румяную корочку, каждый розовенький кусочек. Он сам не замечает, как вытягивает шею и подаётся всем телом вперёд — к еде. Наконец, Йоко тянется за миской, но какая, к чёрту, посуда, когда можно хлебать прямо из котелка. — Если ты собираешься есть, то поторопись, — он придвигается к чану и, не дожидаясь приглашения, запускает туда ложку-черпак. Бульон обжигает язык и глотку, но Сукуну уже не остановить. От горячего прошибает пот. Йоко сидит неподвижно, не привлекая к себе внимания, с пустой тарелкой в руках и внимательно смотрит, как он уминает еду. Выражение лица напряжённое. Наверное, ждёт оценки своих кулинарных способностей. Это правильно, ведь от них, в основном, и зависит её жизнь. Суп необычен, хотя и не плох, лепешки — выше всяких похвал. Он то жадно пьёт бульон, то вылавливает гущу и тщательно пережевывает ее в пыль — нравится ему новый вкус пищи. Пищи, приготовленной для него. Однако комплиментов от него она всё равно не дождётся — много чести. Того гляди, зазнается. Поэтому вслух он произносит лишь: — Не хочешь есть — займись делом. Накидка прохудилась — зашей! — одёжка, огромным потным призраком, прилетает в лицо Йоко, обволакивая её крошечное тельце, — Иголки и нитки в сундуке. Сама найдёшь. На глазах у не взявшей в рот ни крошки Йоко Сукуна опустошает котелок и уминает всю стопку лепёшек разом. Сытый и удовлетворённый он отваливается от чана, как обожравшийся клещ по весне, и мягко растекается по подстилке. Осоловевший взгляд скользит по комнате: угли уютно потрескивают, в доме пахнет едой, рядом с очагом молодая девушка. Сукуна будто и не у себя дома. То ли дом — не его, то ли он — не он. Его снова всецело охватывает странное чувство нереальности происходящего. Такого спокойствия он не испытывал, наверное, никогда. Йоко принесла с собой странное ощущение обжитости. Здоровую полноценность. Желудок утихомирился и все мысли вновь принадлежат ей. Она склоняется над шитьём, приближает юное лицо к огню. Щёки розовеют от жара, в глазах отражаются искорки пламени. Маленькой тонкой ручкой с проступающими венками она нервно смахивает вытрепавшиеся из прически волоски. Сукуна заворожен этим зрелищем. Сейчас ничего более желанного, чем Йоко для него не существует, но он объелся так, что даже дышит с трудом. Речи о близости и быть не может — он попросту уснёт, если ляжет на что-то мягкое и тёплое. Ему остаётся лишь лениво переваливаться с бока на бок, позволяя послеобеденному отупению безраздельно владеть собой. Да и торопиться некуда. Всё успеется. Сквозь сладкую дрёму чуйка улавливает чью-то проклятую энергию, и сон как рукой снимает. Если обычные людишки забредают в глубь леса исключительно по глупости или принуждаемые какой-то острой необходимостью, как Йоко, то с шаманами всё обстоит иначе. Всё-таки указатель на путеводном камне появился не просто так. — Сиди здесь и не высовывайся, — он быстро поднимается с пола, выхватывает из слабых рук накидку и на ходу надевает. Сукуна с радостью бы перенёс бой на завтра, но его никто спрашивал. Он стремительно выходит наружу: за порогом сумерки. Совсем скоро здесь всё покроет непроглядная тьма. Лес не город: уличных фонарей нет, соседские окна не светятся. Сукуна не затворяет за собой дверь, чтобы свет очага хоть немного рассеивал надвигающийся мрак. Две пары глаз асинхронно вращаются, высматривая нежданного гостя. Ещё несколько секунд незнакомая энергия колеблется и пропадает вовсе. Двуликий знает — это не значит, что гость ушёл; это значит, что он скрыл своё присутствие. Выбор времени суток для нападения настораживает: у гостя преимущество в ночном бою? Ночное зрение? Неприятный противник. Одновременно с напряжением Сукуна испытывает и приятное возбуждение: с некоторыми людишками играть бывает весело. Кто будет охотником, а кто добычей? Оскал, зовущийся улыбкой, сам собой проступает на тонких губах. Он рад, но не ослабляет бдительность. Лучше обнаружить, чем быть обнаруженным. — В доме кто-то есть? Я слышал ты с кем-то говорил, — за спиной раздаётся низкий голос. — И что с того? — Сукуна неторопливо разворачивается к шаману. — Вижу, тебе воспитание не позволяет нападать со спины. Наняли или за славой пришёл? — Наняли, хотя я с радостью отнесу твою голову губернатору. Пусть и обо мне сложат пару легенд. — Понятно. Уже долгие годы монстр-людоед внушает страх всей округе. Всех местных колдунов, включая служивших при наместнике, он давно уже извёл, и теперь к нему являются только заезжие маги. Среди них нередко попадаются и такие, как сегодняшний гость — честолюбцы, гордецы, желающие оставить свой след в истории, убив четырёхрукое, четырёхглазое чудовище. Сукуне, в общем-то, всё равно, что толкает людей расстаться с жизнью. И старым, и молодым, и богатым, и бедным — он дарует смерть всем одинаково. Правда, кто-то уходит достойно, а кто-то лишь обращается в очередные безымянные кости в его леднике. — Ладно, кто бы ни был в доме, ему всё равно не жить. Сначала я разберусь с тобой, а потом с ним, — при этих словах Йоко опасливо высовывается наружу, являя себя пришедшему колдуну. — Помогите, — тихо шепчет она и испуганно косится то на гостя, то на него. Сукуна не может сдержаться, чтобы не закатить глаза: своенравная девка, не сидится ей на месте. Наивно надеется, что колдун ей поможет. Видимо не поняла, что ей уже никто и ничто не может. Надо будет подоходчивее объяснить, значит. — Скройся! — рычит Сукуна, заставляя девушку вернуться в дом. Колдун-охотник аж рот приоткрыл, засмотревшись. Тусклый свет скрадывает привлекательность, и она выглядит не такой яркой и цветущей как днём. Зато теперь Сукуна уверен: зрение у гостя приспособлено для таких условий — иначе бы не разглядел. Из Йоко, кстати, получилась бы отличная приманка для ловли глупых человеческих мужичков на ужин, да только вот внутри у него уже всё клокочет от того, что на неё пялился другой мужик. — Что-то мы отвлеклись. — И прав… — заклинатель разваливается на две неровные половинки, не успевая договорить. Повеселиться не удалось, да и не до веселья Сукуне уже было, когда он увидел тот алчный, жаждущий взгляд шамана. Верхняя часть туловища болтуна лежит на нижней. Из ровного, чёткого среза виднеются внутренности. Кровь медленно вытекает наружу и сразу же впитывается в землю, оставляя после себя большое тёмное пятно на поверхности почвы. Сукуна безразлично осматривает тело: труп, как труп, ничего примечательного. Из кармана что-то торчит, и Сукуна наклоняется, потакая любопытству. Там уютно спрятался маленький кинжал, источающий проклятую энергию. Он выуживает занятную вещицу и пренебрежительно перешагивает через тело, стараясь не испачкать ступни кровью. Нечего дома грязь разводить. — Ещё раз ослушаешься — убью! — он захлопывает за собой дверь и одаривает Йоко сердитым взглядом. Не убьёт, конечно, так, припугнёт хорошенько, чтобы неповадно было, однако это знает только он сам. Девчонка же должна верить, что он серьёзен. Сукуна пристально смотрит на артефакт прежде, чем убрать в сундук. Периферийным зрением он видит, как Йоко извивается, пытаясь разглядеть содержимое хранилища. Под тяжёлой крышкой массивного деревянного ящика спрятаны трофеи. — Чего смотришь? Даже и не думай в сундук лезть. Увижу — руки отрежу. Коллекционирование — такая же небольшая слабость Двуликого, как и каннибализм. Маленькая, так сказать, радость жизни. Он бросает клинок внутрь ко всем остальным безделушкам. «Безделушками» Сукуна называет проклятые орудия, которыми его собирались убить. Будь от них хоть какой-то прок, не стал бы называть их так насмешливо. Гора сложенных друг на друга трофеев гремит, звенит и угрожающе расползается в разные стороны. Верхние её экспонаты уже вовсю норовят выскользнуть из ящика и разлететься по полу. Сукуна поправляет груду железа, пытаясь аккуратно сложить одно на другое, чтобы она продержалась хотя бы секунду, пока он не захлопнет крышку. По комнате разносится глухой деревянный хлопок, и содержимое чудом остаётся внутри сундука. Он оборачивается на Йоко. Невыносимо думать, что все захожие за его головой заклинатели будут пялится на неё. От одних только мыслей об этом злость берёт. Завтра же он поставит забор вокруг дома и повернёт камень-указатель стрелкой на какую-нибудь полянку подальше отсюда. Пусть ждут его там. Нечего всяким любопытным заглядывать к нему в гости. Однако не держать же её всю жизнь за высоким забором? А к реке она вещи пойдёт стирать и с горожанами встретится, и тогда что? Получается, надо ему как-то обозначить всем, что она теперь с ним живёт, чтобы посторонние не лезли. В город что ль пойти, да с городовым потолковать об этом как следует? И её бы с собой взять заодно, чтобы людишки через щелочки своих домишек поглядели с кем она по улице расхаживает. А с родителями как быть? Идти что ль знакомиться? Голова пухнет. Сукуна с нескрываемым отвращением осознаёт, что мороки с девчонкой будет гораздо больше, чем он мог себе представить. И, скорее всего, это ещё не исчерпывающий список. Жил себе один — беды не знал. Проще было бы сожрать девку и дело с концом, но красивая же, зараза, готовит хорошо, да и шить умеет — такую самому надобно. А сожрать, вроде как, всегда успеется. Тоже своеобразный припас на голодный год. Да и чего уж таить: нравится ему Йоко. Страсть как нравится. Никогда прежде такого с ним не случалось. Он пристально смотрит на неё, мысленно примеряясь каково ему будет звать её «жена», и ловит на себе напряжённый, заискивающий взгляд: — Чего уселась? Принеси ещё хвороста! — тут же ощетинивается Сукуна. В сказанном нет смысла: в доме полно дров. Он просто ляпнул первое, что в голову пришло, от раздражения. Йоко живо подскакивает на ноги и бежит к двери. Хочется пойти с ней, но он сразу же понимает, что в этом нет необходимости. Сукуна морщится заранее, предугадывая, что произойдёт через долю секунды. Йоко открывает дверь и взвизгивает так, что оглушает его звоном своего девичьего голоса. Сукуна страдальчески щурится: ощущение, словно железо трётся о железо. Она отпрыгивает обратно в дом и начинает исполнять безумную пляску женщины, впервые увидевшей человечьи кишки во всей их несравненной красе: топчется на месте и истерично машет руками. Проходит минута, другая, а Йоко никак не успокаивается. Сукуна недовольно наблюдает за происходящим. Ему страшно хочется влепить ей отрезвляющую пощёчину. Он задумчиво смотрит на свою огромную, изрезанную глубокими линиями судьбы ладонь и тут же красочно представляет с каким диким хрустом отлетит узкая ровная челюсть. Сукуна отрицательно мотает головой, отгоняя от себя навязчивое желание. На глаза попадается кувшин с водой. Он подхватывает до краев наполненный глиняный сосуд и одним резким движением выливает содержимое на Йоко. Она резко останавливается и шумно сплёвывает капли воды, катящиеся по губам. Глаза выпучены как у рыбы, волосы прилипли к лицу. Йоко исступлённо таращится по сторонам, потихоньку приходя в себя. Выражение лица — мученическое. С рукавов и подола капает вода, украшая всё вокруг чёрными кляксами. Йоко оттягивает ткань, пытаясь отлепить от тела, но это бессмысленно. — Так и быть, сам схожу, — Сукуна снисходительно машет рукой и выходит за дверь. Навсегда разлучённые половинки тела валяются в паре метров от порога. Он наклоняется и нижними руками подбирает сначала ноги: хватает за щиколотку, потом туловище — за грудки. Слегка трясёт огромные куски мёртвой плоти, прикидывая сколько в них веса. Мужчина оказывается тяжелее, чем можно было бы предположить на первый взгляд. Отличное свежее мясо. Сукуна хмуро смотрит на возвышающийся над поверхностью земли густо поросший травой холмик ледника: сложить или не сложить? Он колеблется ещё минуту и всё-таки тащит тушу к землянке. Йоко придется освоить новые виды мяса. Жить захочет — освоит. Сукуна срывает одежду с побеждённого шамана и с размаху забрасывает в лес. В последнее путешествие отправляется чёрный охотничий костюм, лиловые хакама, модная шапка и новые туфли. Двуликому человеческая одежда без надобности — всё равно мала. Под плотным ковром листвы лежит неисчислимое количество тряпок — Йоко даже на рынок ходить не придётся, пусть найдёт, что понравится, да перешьёт. Он собирает хворост впотьмах и сам не понимает зачем это делает. Хотя небольшая разминка пойдёт на пользу. Осталось ещё одно важное и приятное дело — покрыть Йоко. Оно же так у людей делается: кто покрыл того и баба? Или нет? Хотя какая разница. Ему хочется — и этого достаточно. Он возвращается в тепло с охапкой сухих палок. Всё вокруг оранжево-серое: оранжевое в середине, серое — по краям. Рядом с очагом греется Йоко в насквозь промокшем платье. Она так и не сняла его. Сукуна недоволен. Когда он коснётся её, она должна быть сухой и приятной на ощупь, а не холодной и скользкой, как саламандра, только что вылезшая из воды. — Раздевайся, — Сукуна опускается на циновку и выжидающе смотрит на Йоко. Она перестаёт дышать и испуганно замирает, не торопясь исполнять повеление. — Раздевайся! — он добавляет напора в голосе, и теперь это звучит угрожающе. Она медленно снимает накидку, затем косодэ, стараясь открывать как можно меньше кожи. Из-за края ткани мелькают то нежная шея, то резкая ключица, то мягкий живот и округлые бёдра. Ему нравится смотреть, как она стыдливо обнажается. Нравится чувствовать жар, распространяющийся из паха к животу, от живота к груди, от груди к голове. Нравится томиться в предвкушении. Сукуна всем телом ощущает как же давно у него не было женщины. Он смакует нарастающее возбуждение. — Вытрись! — он опять кидает свою накидку в Йоко. Можно было бы достать и чистую ткань из сундука, однако ему неохота подниматься. Девушка оторопело промакивает кожу и волосы, а затем скрывается за дырявым, изношенным полотном его бессменного одеяния. Накидка непомерно огромная. Йоко прижимает её к себе, и прячется от него почти целиком. Такая маленькая, такая беззащитная. Белое личико выделяется на фоне угольно-чёрных волос и такой же накидки. Контраст режет глаза, и ему хочется, чтобы она поскорее убрала всё лишнее. Хотя дело, конечно же, не в цветах. — Иди сюда! — его тон не терпит возражений. Йоко неспешно поднимается с пола и неохотно подходит. Молча встаёт напротив. Вся обмерла. Ни жива, ни мертва. Глаз на него не опускает — затравленно смотрит в стену. Сукуна выдёргивает полотно, которым она прикрывается, из рук и отбрасывает в сторону. Между его телом и её телом тряпкам не место. Не место ни накидке, ни штанам, которые он торопливо развязывает и скидывает, ни даже узенькой полосочке ткани: он приподнимается и вытягивает ленточку из волос, позволяя фиолетово-чёрной массе растечься по спине. Сукуна играючи подцепляет пальцами прядь, и она шёлком выскальзывает из огромной мозолистой ладони. Йоко едва касается взглядом его промежности и быстро одёргивает глаза. Вспомнила его шутку. Она дрожит, как лист на ветру, но упорно крепится: челюсти сжаты, мышцы напряжены, дыхание нарочито медленное. Взгляд, направленный в одну точку перед собой, как будто и не видит происходящего. Смотрит куда-то сквозь. Сквозь стену, сквозь лес. Она и здесь и не здесь одновременно. Сукуна тянет девчонку к себе. Она слегка противится, упирается в пол негнущимися ногами — не даёт себя уронить, но для него подобное сопротивление — ничто. Так, забавная прелюдия. Он позволяет красавице ещё немного покапризничать, поломаться, а потом одним рывком валит к себе в объятия. Йоко для него как безвольная кукла: ручки-веточки, ножки-палочки. Что вообще можно сделать таким слабым телом? Он хочет сорвать поцелуй, но Йоко плотно сжимает вишнёвые губы в тонкую нить. Не отбивается рьяно, чтобы не разозлить, но и стерпеть не в силах. Сукуна не останавливается: облизывает её, пытается протолкнуться языком в рот, разводит губами губы. Напирает до тех пор, пока она повержено не размыкает челюсти. Ей надо привыкнуть подчиняться даже в мелочах. Сопротивляться неизбежному — только себя мучать. Сукуна укладывает Йоко на циновку животом вниз. Тянет, вертит, дёргает, ставя в коленно-локтевую — его любимую. А любимая она, потому что не видно обезображенного слезами девичьего лица. Приятнее держать в голове образ их красоты и свежести, а не лицезреть размазанные сопли. Хоть и не хочешь смотреть, и глаза закрываешь, а всё равно иной раз вскользь глянешь. Противно. Йоко то и дело обмякает, расползается, тает, словно у неё внутри не кости, а желе. Не препятствует, но и желанием, конечно же, не горит. Пассивно позволяет делать с собой всё, что ему угодно. Противится чисто по-женски — не вовлекаясь в процесс. Он злится: придётся всё делать самому. Благо руки четыре. Хватит и на него, и на неё. Одна вдавливает миленькое личико в пол, вторая давит на спину, заставляя прогнуться, задирая бедра как можно выше. Под тонкой кожей вьётся змейка-позвоночник, ложбинками очерчиваются острые костяные плиты лопаток. Нижней парой рук он крепко хватается за талию. Немного тормошит, примеряется: удобно ли? Сукуна настоящий великан по сравнению с Йоко, не так-то просто пристроиться. — Не дёргайся, не то больнее будет. Сукуна аккуратно вводит головку в сухую, узкую промежность. Член входит с трудом, но он не торопится, проникает медленно, плавно. Не вчера родился, знает: чем бережнее обращаешься с вещью, тем дольше она служит. И девчонка, и её лоно теперь принадлежат ему. Не хочется так сразу испортить новое приобретение. Йоко дышит прерывисто: то частит, то задерживает дыхание, напрягаясь всем телом, желая вытолкнуть его наружу. Стенки влагалища крепко сжимают его. Внутри туго и горячо. Он слишком возбужден, и любое движение кажется чересчур ярким. — Не двигайся, — шипит Сукуна и намертво вцепляется всеми четырьмя руками в юное тело. Он отказывает сам себе: не сейчас, рано. Не шевелится и не позволяет Йоко. Подступивший оргазм уходит обратно в недра тела ожидать своего часа. Он выжидает ещё немного и мягко толкается в обжигающую глубину до конца. Затем снова и снова, постепенно набирая скорость. С каждым проникновением жилистые пальцы сильнее проминают тонкую бумажную кожу, комкают её, оставляя маленькие фиолетовые синяки. От особенно грубых движений Йоко жалобно вскрикивает, дыбится, но он вдавливает её обратно в циновку. Миниатюрная, невесомая она постоянно соскакивает, прерывая удовольствие. Здоровому, крепкому от природы Сукуне было бы проще ухватиться за тучную тушу дородной бабы, нежели пытаться удержать лёгкое, эфемерное тело юной прелестницы. Он злится, рычит, звонко шлёпает по ягодицам — словно ругает её плоть за строптивость, и вновь направляет набухший член внутрь тесной утробы. Сукуна оттягивает конец, как может, но чувствует, что развязка неотвратимо близится. Он начинает двигаться яростнее. Долбится внутрь, забывшись от удовольствия. Теперь каждое движение сопровождается криком. Он дёргает Йоко так сильно, что слышится глухой стук ударов лица о пол. В комнате пахнет горелым, но ему не до этого. Всё сознание на кончике члена: сжимается, пульсирует, скользит. Пара резких, напористых движений и он протяжно стонет, круто выгибая смуглую мускулистую спину. С томным удовольствием ёрзает внутри, изливается. — Видишь, а ты боялась, — он издевательски хлопает тяжелой широкой ладонью по бедру, точно хвалит кобылу за послушность. Приятное расслабление длится недолго: мысль о том, что его плодородное семя может прорасти приходит с опозданием, но жалит прямо в мозг, и Сукуна съеживается. Раньше думать о последствиях не приходилось — бабы так долго не жили. Хлопот прибавится вдвойне, если у девки появится ребёнок. Придётся не только захожих колдунов отваживать, но и хозяйство расширять. Да и дом, так-то, подлатать бы надо, чтобы сквозняки не гуляли, и одеяла потеплее из города приволочь, и татами новые, попрочнее постелить. А если двойня будет? Сукуна поскорее вынимает член из лона: к таким значительным переменам он пока не готов, но уже будет как будет. Йоко подтягивает колени к груди и, сжавшись, падает на бок. Влажные волосы разлетаются по полу, тянутся, собирая на себя пыль. На лбу и щеке красные пятна от трения и ударов о пол. Она хнычет, скулит: розовые от слёз белки глаз, слюна на подбородке. Йоко прижимает ладони к низу живота и разражается очередной порцией стенаний. Жалкое зрелище. Сукуна отворачивается — лучше когда она приятна глазу. — Чего ноешь? Ничего противоестественного не произошло, — он садится рядом с очагом и, наконец, вытаскивает опалённый край любимой и единственной накидки. Мельком поглядывает на красавицу. Красавица — уже и не красавица вовсе, а забитое, изувеченное физически и душевно существо. Она отрывает руки от лобка и закрывается ими как ставнями. Теперь уродливого заплаканного лица не видно. Видны лишь содрогания груди и плеч от надрывных вздохов. Тихий плач сменяется хлюпаньем, шмыганьем и обратно. Йоко сворачивается в клубочек. — Ты жива только благодаря мне. Что, было бы лучше, если бы тебя собаки задрали? В ответ — тишина. Он раздражённо кривит губы. Не любит, когда игнорируют. Сукуна поворачивается, чтобы выразить недовольство: — Чего молчишь? Язык проглотила? Йоко всё такая же жалкая: валяется на полу, корчится, но вот её взгляд… Взгляд холоден и жесток, как зимняя ночь. Полон ненависти и яда проклятий. Сукуна легко считывает презрение и желание мести, но в нём кроется что-то ещё. Что-то невыразимо жуткое. Для маленького беззащитного существа она источает слишком много неприкрытой злобы. Настолько много, что даже его начинает тревожить некое странное чувство. Сукуна подавляет разыгравшееся воображение доводами разума: даже во сне она ему не угроза — попросту не рискнёт напасть. А коль попытается, то ей же хуже. Он спит чутко: напряжённые отношения с окружающим миром располагают. Бежать — не сбежит: за порогом кромешный мрак, голодные звери и холод, пробирающий до костей. Да и с близостью он, чуток, перестарался — до завтрашнего утра на ноги так точно не поднимется. Сукуна более-менее успокаивается, но всё равно напоминает: — И не делай глупостей. Помни, о чём я тебя предупреждал. Надо просто переждать эту ночь, а с утра взять девку, да пойти сразу обозначиться, чтобы всем неповадно было. Так и ей деться некуда будет: куда не сбежит — ему вернут. Ссорится-то с ним никто не захочет. — Хватить рыдать. Ложись спать. Йоко натягивает на себя мокрое платье и отворачивается к стене. Видно, как она дрожит, как давится слезами. Он снова отводит взгляд и вперивается им в потолок. В маленькое окошко под крышей не проникает ни мерцания звёзд, ни света луны. Когда очаг затухнет, в хижине воцарится непроглядная тьма. Внутри у него обитает точно такая же, так что ему привычно. Привычно настолько, что Сукуна даже не обращает на это внимания. Время, конечно, ещё чересчур раннее для сна, но он уже не чувствует в себе никаких сил. Ощущение, будто огромный невидимый комар разом выпил все соки. Накатывающая слабость так и требует её уважить. День выдался из ряда вон и вот, наконец, спешит для него закончиться. Завтра он выйдет в очередное отвратительное серое утро, но всё будет иначе — он больше не один, а может быть их скоро будет даже больше, чем двое. Сукуна вытаскивает из закромов ещё одну циновку и огромное бумажное одеяло и задумчиво смотрит на Йоко. Он стаскивает с неё мокрую накидку и бросает сушиться к очагу. Она не поворачивается, лишь сильнее сжимается от ощущения остывающей влаги на коже. Сукуна раскладывает циновку и ложится рядом, укрывая их обоих: себя до груди, а девчонку — с головой. Одеяло шевелится, шуршит, вздымается бугром, и маленькая, по его меркам, голова высовывается наружу. Йоко лежит лицом в другую сторону. Отвернулась от него, так что ему видно только плечо и полотно волос. Она вздрагивает, сжимается. Угли постепенно догорают, и фиолетовый отблеск становится всё менее заметен. Он собственнически закидывает на неё две руки — обе левые. Подтягивает к себе, подминает, наползая своим внушительным весом, чтобы наверняка не улизнула. Оказывается это приятно — когда есть к кому прижаться. Даже если тебя вяло пытаются оттолкнуть. Сукуна подпихивает руку под мягкий, податливый живот Йоко и проводит ладонью по кругу. Есть ли там теперь что-то? Раздумья о возможном приплоде никак не дают покоя. Он мысленно загибает девять пальцев и заключает: понесёт на пятую луну вместе со всей остальной лесной тварью. Летняя пора — это тепло, спокойствие и достаток, так что можно особо не переживать. К тому же три четверти года — это немало. Успеется и подготовиться, и свыкнуться с предстоящими изменениями. Главное, чтобы здоровый родился, остальное — мелочи. Засыпая, Сукуна не беспокоится уже ни о чём. Мысли не имеют чётких контуров. Предложения распадаются на слова. Слова на звуки. Думать невыносимо тяжело, и он быстро проваливается в сон.

***

Сукуна резко открывает глаза: внутри всё разрывается от боли. Кажется, что невидимые руки полощут его, скручивают, отжимают, как бельё при добротной стирке. Органы взрываются, кости перемалываются, сухожилия рвутся, кровь выкипает. Жарко и холодно одновременно. Знобит. На коже проступает холодный липкий пот. Сукуна не сомневается — он в аду. Рвота подступает всё ближе. Лезет через горло прямиком из желудка. Стремится вулканом извергнуться наружу, покрывая собой всё сущее. Он выпускает из мёртвой хватки девушку, приподнимается на локтях и судорожно ползёт к ближайшему кувшину, неловко пытаясь подцепить его за край горлышка. Сбоку что-то мелькает — это Йоко поднялась с циновки и оглядывается по сторонам. Силуэт замирает на пару секунд, затем подпрыгивает и мечется по комнате в поисках чего-то. Сукуна слышит топот ног, шелесты, шорохи. — Йоко, — он издаёт то ли стон, то ли хрип, впервые называя её по имени, но она не отзывается. Сукуна содрогается всем телом от нестерпимого спазма. Грязная, вонючая жижа с кусочками овощей стремительно выплёскивается в сосуд, пачкает края, неумолимо стекает на пол. Во рту омерзительный вкус желудочной кислоты; в носу тошнотворный запах наполовину переваренного ужина. У него четыре глаза и все бесполезны — картинка плывёт, взгляд толком не держится ни на одном объекте. Ни на одном кроме Йоко, стоящей в дверях. Девчонка одной ногой за порогом, и он бросает свою тяжеленную тушу вперёд. Пытается ползти к ней, собираясь как гусеница. Угли в очаге давно истлели, но её он видит отчётливо, словно днём. Через распахнутую дверь хижины внутрь льётся яркий жемчужный свет. Он обволакивает Йоко, и Сукуне чудится, что это и не Йоко вовсе, а призрак Цукуёми-но-Микото явился одарить его своим презрением. Отсветы луны на волосах бликуют серебром и отскакивают обратно на звёздное небо. Йоко оборачивается, и он на мгновение отвлекается от невыносимой боли и страданий лишь для того, чтобы испытать их с удвоенной силой. В непроглядной тьме её глаз странным образом смешались ненависть и жалость. Йоко разделяет с ним последний, прощальный взгляд и выскальзывает за дверь. Приступы повторяются снова и снова, мучая Сукуну физически и морально. В кувшине рвота, на нём рвота, вокруг рвота. Мир тонет в измельчённых остатках того, что ещё пару часов назад было вкусной домашней едой. От боли глаза лезут на лоб, слезятся. Сукуна знает наверняка, что с ним творится: он отравлен. Последний раз он чувствовал себя так же паршиво, когда матушка в детстве накормила его странными ягодами из леса. Тогда он примирился с судьбой и уверовал, что сдохнет, выблёвывая внутренности посреди огорода. В тот момент он ещё мог уйти с хорошей кармой и надеяться на благое перерождение, а вот сейчас уже нет. Однако как это могло произойти? Чего-чего, а ядов у него в хозяйстве нет. Да и сложно представить, чтобы отправляясь стирать вещи, она прихватила с собой смертоносное зелье. Тогда как так? Немой вопрос тонет в чрезвычайно обильном потоке мерзости, требующей высвобождения, и рвота, наконец, прекращается, однако от конвульсий это не спасает: пища кончилась — его потроха следующие на очереди. Сукуна понимает, что это невозможно, но готов поклясться, что сейчас тем же путём избавится от желудка, пищевода и всего, что к ним прилегает. Попросту исторгнет самого себя, вывернувшись наизнанку. Резкий порыв ветра захлопывает дверь, перекрывая доступ лунному свету и свежему воздуху. Сукуна испуганно таращится в темноту. Он совершенно один. Не может толком ни дышать, ни двигаться, только нескончаемо отрыгивает желчь и агонизирует. Он валяется в грязи и отходах. Он и сам — грязь и отходы. Никто не придёт на помощь. Да и звать-то некого. Сознание заполняется страхом смерти. Вездесущим и неотступным, как собственная рвота; парализующим и давящим, как железные кандалы. Страх плещется в нем от края края, шумит кровью в висках. Впервые в жизни собственная смерть для него реальна. Реальнее, чем собственное извращенное тело; реальнее, чем пронизывающая до костей боль; реальнее, чем сама реальность. В кромешной тьме она нависает над ним уродливым кровожадным чудовищем. Впервые в жизни он молится. Страстно, гневно, неуклюже — молится как умеет, ведь он не знает ни одной стуры, ни одной песни, чтобы воззвать к богам как подобает, и тем не менее неустанно взывает. То пытается разжалобить, то обвиняет их в чёрствости и несправедливости, то пытается заключить сделку с далекими небожителями, чтобы выкупить свою жалкую, но единственную имеющуюся жизнь. Следующей у него уже не будет: безобразные слуги Ямы едва ли выпустят его из Нараки. От молитв легче не становится: боги глухи, а демон смерти непреклонен. Он дышит ему прямо в лицо своим гнилостным дыханием, клацает длинными острыми зубами, проливает на него тягучую голодную слюну, воняющую застойным болотом. Демон то ли улыбается, то ли скалится пока множеством длинных костлявых рук вспарывает кожу-ткань и неторопливо, с упоением и жадностью вытаскивает его внутренности из брюха точно маринованные овощи из горшочка. Все что остаётся — тихо, почти беззвучно шептать проклятия. Иссохшие губы с трудом движутся, и Сукуна шепчет. Если ему суждено сказать последние слова, то пусть это будут проклятия. Он проклинает Йоко, ее семью, богов, смерть и весь род человеческий. Проклинает искренне, от всего сердца. Надеется напоследок отомстить всем хотя бы так. Хотя бы посмертно. Демон глумливо хихикает, не прекращая ни на мгновение свою подготовку к грядущему пиршеству. Сукуна уже почти пуст. Он теперь лишь выпотрошенная туша, оболочка от самого себя. Смерть с аппетитом облизывается и тянет длинный алый язык к окровавленным, торчащим наружу кишкам. Жует. Чавкает. Смакует. Сукуна закрывает глаза, не желая видеть эту трапезу, но образ заползает опарышами под веки и терзает его до тех пор, пока сознание окончательно не угасает.

***

Сукуна мучительно разлепляет глаза. Голова болит, утроба ноет, собственное тело неподъёмно. Его одолевает бесконечная слабость и лёгкий тремор. Он понимает, что чудом остался жив, но это радостное осознание быстро сменяется жгучей тревогой, и он боязливо косится на живот. Целый, нетронутый. Глубокий вздох облегчения рвется из груди: то был лишь безумный бред отравленного разума. Всю ночь его лихорадило. Пропотел, как в бане: волосы сальные, тело омерзительно липкое — хоть кожу сдирай. Весь в рвоте. Отвратителен сам себе. Надо бы натаскать воды и помыться, но он не в состоянии даже подняться на ноги. Маринуется в нечистотах, тухнет как падаль. Он лежит неподвижно, прислушивается к давящей тишине запустения — никого нет. Как и всегда. Йоко сбежала. Не испугалась ни холода, ни тварей, ни мести. Выходит, он её недооценил. С виду слабая, трусливая, а на деле — хитрая змея. Усыпила бдительность своей беззащитностью. Обманула, как мальчишку. Сукуна чувствует себя последним идиотом. Хочется голову себе отрезать, вдруг новая вырастет — получше. Девке тоже хочется голову отрезать. Даже больше, чем себе. Злость вскипает, раскалённым металлом вливаясь в каждую клеточку тела. Кулаки сжимаются, сердце колотится. Сейчас больше всего на свете он жаждет расквитаться за свои страдания, за унижение, которое испытал. Готов душу продать, лишь бы расправиться с Йоко. Если бы он только мог до неё добраться! Он бы не убил её сразу. Нет. Слишком быстро и недостаточно мучительно, ведь смерть длится лишь мгновение. Он с упоением воображает себе картину недостижимой ныне расплаты: как трахает её прямо посреди трупов её семейки. На полу — кишки; на ней — сперма. Кругом бурая липкая жижа, конца и края которой не видно, и всевозможные телесные жидкости. Сукуна был бы даже готов побороть собственную брезгливость ради того, чтобы произвести нужное впечатление. Вот это было бы зрелище! От этих мыслей сил, удивительным образом, прибавляется: ненависть питает внутренних демонов, а они — мозг и мышцы проклятой энергией. Ненависть — лучшее топливо для его души. Двуликий пережил многих, и многих ещё переживёт. В голове потихоньку проясняется, хоть тело всё ещё вялый, неповоротливый кусок мяса. Кусок отравленного мяса… Сознание, натыкается на эту мысль, как слепой на стену, и начинает ощупывать со всех сторон. Нетривиальная идея сама собой рождается в шаманской голове, и алые как кровь глаза широко распахиваются. Он усилием воли садится: лежа провернуть задуманное не получится, и отрезает себе мизинец левой руки, затем сразу же восстанавливает. Пальцы двигаются, ладонь сжимается, боли нет. Про́клятая техника и обратная техника худо-бедно работают. Этого вполне достаточно для задумки. Жажда мести пересиливает здравый смысл: Сукуна не может ждать пока яд выведется из организма естественным путём и потому готов рискнуть. Готов поставить на кон свою жизнь, только недавно отпущенную из ада, лишь бы поскорее добраться до этой хитрой дряни. Йоко — не женщина. Йоко — кицуне, не иначе. Но и Сукуна не человек, он — Двуликий. Он пересобирает себя заново: отрезал ногу — восстановил ногу; отрезал руку — восстановил руку; вытащил почку — восстановил почку и так до тех пор, пока почти вся старая плоть не заменится на новую. Поверх рвоты на полу сохнет кровь. Повсюду валяются его прежние части тела: конечности, органы, окровавленные ошмётки кожи и мышц. Наверное, именно такое зрелище Йоко вчера и ожидала увидеть у него дома. Сукуна удаляет яд из организма самым действенным образом — вместе с самим организмом. Самочувствие не идеальное, но гораздо лучше прежнего — план работает. Не отдохнувший, но обновленный, он набрасывает на плечи подпаленную накидку и выходит прочь. Взгляд случайно падает на небольшое пятно разрытой земли за сараем. Подозрительно. Местная живность не могла сделать ничего подобного — звери не приближаются к его дому. Здесь не увидишь ни лису, ни ворону, ни даже змею. После того как он поселился в этой хижине вокруг всё словно омертвело. Он подходит ближе, чувствуя, что в этой неприметной ямке и кроется разгадка доселе безответного вопроса. Отверстие узкое, неглубокое, края неровные — ощущение, словно разрыли руками. Сукуна силится вспомнить, что же тут росло. Красные цветы? Да, они как раз недавно цвели: длинный стебель, странное соцветие с узкими загнутыми лепестками и тонкими, подвижными тычинками, шевелящимися от ветра точно паучьи лапки. Сукуна не имеет понятия, что это за цветок, но, полагает что, именно его луковицы она и закинула в похлёбку. Это объясняет и странный вкус супа и то, почему она его не ела, хотя и была голодна. Возможно, он до сих пор жив лишь потому, что луковицы проварились, и яд перестал быть смертоносным. Неизвестно лишь знала ли Йоко, что так получится. Маловероятно. Скорее всего надеялась, что утром он глаз уже не откроет. Обычная девка со своей крестьянской хитростью подвела его гораздо ближе к точке невозврата, нежели все захожие шаманы вместе взятые. Сукуна вспоминает, что видел в лесу поляну этих причудливых цветов цвета киновари, и клянётся, что выжжет её дотла, если снова ненароком наткнётся. Он спешит обрушить свой гнев на девчонку. Повсюду туман, словно какой-то проказливый божок молоко разлил. Вытянешь руку, а дальше не видно, но Сукуна уверено шагает по несуществующей дороге, видимой одному ему. Он достаточно хорошо знает лес, чтобы не заблудиться в нём ни в какую погоду, и ни в какое время суток. Деревья напирают, неожиданно появляясь из густой пелены, и приходится лавировать между стволами и ветками. Ему-то непросто, а представить как девчонка выбиралась отсюда ночью, в кромешной темноте — непосильно. Сукуна даже не уверен, что она вообще до сих пор жива, а не провалилась в нору к каким-нибудь злобным лесным тварям. Но слово своё сдержит несмотря ни на что. Разум не может думать ни о чём кроме мести. Весь мир сузился до ленты-дороги, ведущей к главным вратам города, и цели, что, спряталась за ними. От него ещё никто не уходил живым, и эта мелочь не уйдёт. Не будет мир полниться рассказами о том, что его одурачила какая-то девчонка. В городе хаос и суматоха — дозорные долбят в железные пластины, что есть мочи: «Чудовище идёт!». Сукуна ускоряет шаг, входя в ритм этого безудержного боя, и сам не замечает как разгоняет мышцы проклятой энергией. Между ним и возмездием не может встать уже ничто. Он проносится через арку ворот: городовые даже не пытаются закрыть их — знают, что всё равно разнесёт в щепки. На улицах и площадях, как всегда, никого и ничего. Ни хлопков колышущегося на ветру белья, ни гомона детей, ни скрипа телег — люди словно испарились, растворились в воздухе. Сукуна минует перекрёстки один за другим и быстро достигает ремесленного квартала. Он касается первой попавшейся двери, и та разлетается на кусочки. Влетает в дом, обшаривает комнаты. В дальней укрылась семья из пятерых человек: отец, мать, трое детей — все жмутся в угол. Глава семейства загораживает собой домочадцев, но и сам напуган до чёртиков. Бледный, напряженный, поджилки трясутся. — Где дом красильщика тканей? — Через три улицы на запад, первый дом справа, — тараторит мужчина, и Сукуна вихрем вылетает наружу, оставляя за собой ужас разрушения и несколько окровавленных трупов — следствие своего дурного настроения. С каждым шагом красильня и её обитатели становятся всё ближе к уничтожению. Сукуна на пороге — беда на пороге. Успокоится он и не хочет, и не может. Пасть на животе злобно скалится белыми ровными зубами. Одну за другой Двуликий разрубает двери паутинкой разрезов. Картинка как и в предыдущем доме — все бледны и напуганы, отец семейства героически впереди. Сукуна водит носом как ищейка. Зрачки в оправе красных радужек рыщут. Йоко нигде не видно. Комнаты пусты. Без девчонки в качестве зрителя будет не так эффектно. — Где Йоко? — К-какая Йоко? — мужчина непонимающе переглядывается с женой. У обоих на лицах удивление. Не наигранное, настоящее. Хотя Сукуна уже ничему не верит. — Девчонка в голубом платье, — он прикидывает, как объяснить, но кроме как «очень красивая» ничего в голову не идёт, — сказала, что дочь красильщика. От этих слов они снова изумлённо переглядываются: — У нас нет дочерей. Сукуна пристально всматривается в лица, но никак не может понять: врут или нет? — Голубое было у Кумико, — шепчет жена на ухо мужу. Тишина стоит настолько звенящая, что слова легко доходят до его слуха: — Кумико? — Д-дочь торговца. Мы у него пигменты покупаем. — Где он? — Уехал, — голос красильщика звучит надрывно. Несколько секунд он мнётся прежде, чем продолжить, — Собрался ни свет, ни заря, и вместе с женой и дочерьми уехал, не сказав ни слова. Куда — не знаю, — мужичок готов разрыдаться, чувствуя, что Сукуна не рад таким новостям. Сукуна стоит в проходе и, не моргая, отупело таращится на маленькую семью: не может смирится с осознанием, что унижен и обманут дважды. Лживая сука Йоко не сказала ему ни слова правды. Её не достать: чёрт знает где теперь искать эту сволочь — не будет же он по всему острову за ней носится, как кретин. Кровь приливает к лицу, шумит в ушах. Мозг тонет в бурлящем алом кипятке. Тело колотит дикая, безудержная тряска, идущая глубоко изнутри — бешенство. Тихое бешенство. Его распирает от злости. Кажется, если он сейчас не выплеснет её наружу, то его, попросту, разорвёт на кусочки от этого непрерывно нарастающего давления. Одновременно с этой неукротимой яростью он ощущает что-то ещё. Чувство, которое не может быть облачено в словесную форму. Нечто внутри него движется и меняется, приобретая свой конечный облик. В самых глубинных и недоступных сознанию слоях души происходит важнейшее преображение. Переход необратим. Он отторгает прежнего себя, чтобы стать будущим собой. Сукуна поглощен этим перевоплощением настолько, что перестаёт чувствовать даже усталость и остаточную тошноту. Отрешённым взглядом он смотрит сквозь людей. Алые глаза не желают видеть ничего кроме множества обугленных трупов и огромного пустынного пепелища. Да. Эти насекомые ни в чём не повинны, но разве это повод сдерживать свою ненависть? — Сопляки, — он говорит неторопливо, вкрадчиво, — бегите в ближайшую деревню и расскажите всем, что Сукуна сжёг город, потому что Кумико, дочь торговца, сильно огорчила его своей дерзостью. Передайте всем, что это она виновата в уничтожении города, ведь я приходил по её душу. Мальчики робеют, но мать с силой выпихивает их к двери — это её единственный шанс спасти хотя бы детей. Сукуна отодвигается в сторону, пропуская мальчишек наружу, и вновь загораживает собой проход. Он ждёт ещё несколько минут, чтобы маленькие гонцы наверняка не попались под горячую руку. Новость, конечно, и без них разлетится, но так быстрее. Надо же с чего-то начать. Сукуна интуитивно складывает ручную печать Энма-тен, самолично обращаясь в бога загробного мира. Он не может объяснить почему именно эта мудра, как и не может объяснить откуда взялась непоколебимая уверенность, что всё получится. Просто знает. И знание это недоступно осмыслению разумом. Прямо за его спиной со дна преисподней поднимается демоническое святилище. Богохульный храм, сплошь украшенный бычьими черепами. Черепами священных, неприкасаемых животных. Его территория, как и он сам — воплощение порока. Одно его существование попирает законы природы, нарушает табу. Ремесленный квартал и его несчастные жители перемалываются в труху бесконечным шквалом разрезов. Вихрь проклятой энергии носится, бездушно измельчая и живое, и неживое. Люди, животные, дома — всё обращается в ничто. Через минуту буря проклятой энергии стихает, и останки жертв охватывает пламя. Сукуна, не торопясь, покидает город. Городская застройка плотная; домишки деревянно-бумажные, колодцев нет, а до реки ещё добежать надо — туда и обратно. Через десять минут пламя перекинется на соседние постройки, а через час-полтора обратит в прах весь городок. Пока он шагает своей тяжелой походкой, за спиной разверзается настоящий ад на земле: крики, звон металла, красное зарево на небосклоне. Он чувствует, как обжигающие волны катятся всё дальше и становятся всё горячее, превращая улицы и площади в раскалённую пустыню. В носу стоит едкий запах гари и едва уловимый аромат палёного мяса, разносящийся по округе вместе с ветром. Походя, он без раздумий измельчает всех и вся, попадающееся на пути. Режет, рубит, крошит, кромсает даже не глядя кого и что. Крики агонии, плач детей и грохот обваливающихся зданий ласкают слух, понемногу утоляют жажду крови. Под обломками виднеются головы, тела, конечности, размозженные внутренности. За ним тянется кровавый след из перерезанных горожан. Скоро огонь пожрёт здесь всё без остатка, подчищая следы, так что вечером полюбоваться на это зрелище уже не выйдет, и он насыщается людскими страданиями, пока может. Сукуна выходит за ворота, чтобы в последний раз насладиться своей работой. От края до края горизонт окрашен оранжевым: пожар в небе, пожар на земле, удушливая гарь тянется над миром серым облаком. За неповиновение одной Йоко расплачиваются сотни. Целый многотысячный город скоро будет стёрт с лица земли из-за одной самонадеянной девчонки. Слёзы родителей, потерявших детей, и детей, потерявших родителей, сполна отольются ей жгучей ненавистью — ядом похлеще самых изощрённых проклятий. Уж Сукуна-то об этом знает. Они и ему, конечно, отлились бы, вот только кто рискнёт к нему сунуться? Да и привык он уже давно к людской ненависти — не впечатляет. Провинция маленькая — все друг другу кум, брат, сват. Новость разнесётся быстро, а потом грозовым облаком будет ползти над всей страной, неотступно преследуя Йоко. Нигде ей не будет покоя: ни в роскошных хоромах дворца, ни в далёкой рыбацкой деревне. Везде за ней будет тянуться слава глупой, себялюбивой девчонки, раззадорившей монстра. Везде её будут проклинать за непозволительное легкомыслие. Можно даже ещё пару селений сжечь — для пущей надёжности. А если ещё и сделать вид, что он всерьёз её ищет, то, гляди, и вся губерния кинется на её поиски. Авось и сами её приволокут к нему: лишь бы утихомирился. Сукуна ухмыляется — план хорош. И девку получит и пальцем о палец не ударит. А пару городов смести — так это для него теперь пустяк. Он ещё раз повторяет мудру обеими парами рук, запечатлевая её в глубинах своей телесной памяти. Ну хоть какая-то польза от девки выдалась. Польза…вот этим-то он вчера себя и тешил. Он болезненно кривится, ненароком вспоминая каким дураком был накануне. Так по-людски, право слово. И чего это на него нашло? Точно рассудок помутнился. Думать противно. Вот бы забыть это, как страшный сон. В груди спирает от стыда, и Сукуна нервно скребёт ключицу ногтями, пытаясь выцарапать из себя это гадкое чувство смущения. Откуда в нём только взялась вся эта глупость? Эта слабость, эта человечность. Он задумчиво глядит на пылающий город, усердно отгоняя от себя сумасбродные мысли. Ну не человек же он, в самом деле? Чушь какая-то.