Ель и монохром

***

Ло «оказался» где-то. Когда-то. Не важно. Ему некому сообщить свои пространственные и временные координаты. Некому сказать: «Я здесь». Никто не услышит шорох его мыслей, их изложение вслух по вечерам. Разве что холод — его извечный спутник. С какого момента?.. Ему всё равно. Он знает одиночество. Не потому что слышал от кого-то рассказ, а потому что чувствовал его дольше, чем помнит себя. Он знал это чувство лучше любого другого... но сейчас.. Одиночество словно осталось позади. Он смотрит на ель — чёрную, как клык, впившийся в небо — и понимает: вокруг что-то есть. Не пустота. Не вечный холод. А мир. Живой. Опасный. Ощутимый. Приносящий тепло только душе, закрывая раны, о которых он совсем не помнит. Зубы волков — тоже ощутимы. Особенно когда рвут плоть. Но почему-то они не радуют и не приносят облегчения. Только боль. И вопрос: «Зачем?» — который он перестал задавать. Ему до сих пор сложно понять свои эмоции. Он не понимает их. Они просто есть — как дрожь в руках или жжение в ране. Сопровождают, окрашивая собой воспоминания в веренице дней. Раньше, кажется, он делил их на «хорошие» и «плохие». Мозговые сигналы, — шепчет где-то внутри голос, похожий на чужой, он идет с помехами, снова — ..., условные рефлексы, нейромедиаторы… Сигналы.. сигналы.. Он повторяет мантру чего-то важного для себя, но абсолютно ненужного сейчас Лололошке. Вот ведь приставучая мысль! Так, о чём это я?.. А, хорошие и плохие, да. Он перестал опираться на то, что подсказывает ему разум по поводу себя самого. Перестал оценивать себя. Ведь переставал быть собой в таком случае. Словно вставал в какой-то шаблон не к месту, грязно выбивающийся из жизненного устоя.

«Мне не нужны рамки в себе, вокруг их и так хватает.: лес, холод, тьма, голод.»

Идти есть куда. Но незачем. И всё же он идёт. Вынужденно. Ведомый не волей, а необходимостью: жаждой, голодом, иногда — странным зудом под кожей, который он называет «страхом» или «любопытством», хотя не уверен, что это не одно и то же. Он надеется лишь на одно: найти убежище. Пережить ещё одну… ночь. Хотя как назвать то, что приходит после «дня», если ни луны, ни солнца на небе нет? Только рваные прорези в облаках, почти постоянном явлении, будто раны на небесной плоти, на миг выпускают свет. А потом — снова тьма. Не просто темнота. Абсолют. Cпустя множество "дневных" испытаний и вылазок на охоту с очередного пристанища, словно ответный ход хищника в вечной охоте — наступает тьма. Непроглядная и без единого намека на возможность видеть. Словно свет перестает существовать вовсе. В один миг ты видишь хоть что-то благодаря редким лучам сквозь облака, а в следующие мгновения всё сужается до твоих мыслей. Темнота и тьма ощущений. Сначала она давила, как ледяная лапа на груди. Потом Ло привык. Научился слышать. Вдыхать. Чувствовать колебания воздуха, шелест снега под лапами невидимого зверя, дрожь в собственных костях. Сон — лучшее оружие против тьмы. Пока спишь, не думаешь, замираешь и звуков от тебя меньше. Не думаешь — не ступаешь в капкан разума, не подпускаешь её. Ту гулкую, безымянную тоску, что живёт в углах сознания. Ло знает: стоит ей коснуться — и всё превратится в агонию.

«Агония… чувство такое? А ведь у всех разное количество чувств. Если бы я только видел… видел бы тогда хоть что-то?»

***

Лололошка любит врать. Или вернее сказать любил? Да.. Раньше врал всем, в том числе и себе — чтобы было легче. А сейчас некому, разве что одному себе. В таком случае он не любит врать — зачем? Всё таково, каково есть. Есть волк — есть зубы волчьи с когтями. Есть Ло — есть мысли и говор у костра с ним.

«А может, я и есть мысли? Тогда я сам себе палач. Потому что мысли… они иногда жрут изнутри»

Серая трава тонет под снегом. Чёрные ели смыкаются вокруг него, как пальцы гигантской лапы. Их ветви — жёсткие, колючие, смешиваются черными пятнами. Снег не цепляется к ним нежно — он вгрызается, хлещет, рисует узор белилами по чернилам. Метель. Стремительная, жестокая, будто небо разорвалось и вырвало наружу всю свою ледяную ярость. Хлопья — не пушистые, а острые, как осколки стекла, впиваются в кожу, слепят глаза, забиваются в рот, в нос, в горло. В его сжатой до побелевших костяшек руке волчий загривок. Хладный труп волочится по земле, цепляясь за грозные острия кустов. На каждой коряге глухие звуки оповещают лес о присутствии нетерпеливого охотника, что ел.. давно. Из черноты еловых лап вырастет перед носом знакомая скала. У одного из ее боков стоит подобие шалаша. Снег падает на спутанные вихри волос, сразу же сметаемый яростными хлыстами ветра. Ло кутается в шарф. Почему-то все шарфы, которые он шьёт из шкур, выходят похожими. Снова он об этом думает... Сейчас не время. До убежища пара шагов. Скользнул внутрь, чуть цепляясь за края входа: сцепленные между собой кривые ветки с вплетённой травой — лишь бы изолировать дом от таящейся в чаще опасности. Рана на боку ноет, стреляет при каждом шаге — но скоро затянется. Всегда затягивается. Туша еле пролезает за ним — на всклокоченную шерсть налип снег, грязь, ветки и уже заледеневшая кровь.

«Снег. Здесь всё-таки есть времена года. Все холодные, но по-своему. Года.. Сколько я уже здесь?»

Жизнь вертится день за днём, цепляясь за бренное тело, как за последнюю ветку над пропастью. Время заметно, когда ждёшь. Но Ло ничего не ждёт. Ему бы выжить. Действие это жизнь, и даже его отсутствие: неподвижно затаиться в засаде — отдых перед схваткой. Не ожидание. И, может, он будет более ловким в этот раз и воткнет нож в уязвимое место зверя, не промахнувшись. Удачи давно нет, она словно закончилась до того, как... ему всё равно до чего.

«Насколько большой слой снега будет в этот раз?.. Черт, на той поляне остался мой нож… Вернусь утром.»

Чиркает камнями. Руки трясутся — голод уже не в животе, он в горле, в глазах, в костях. Вкладывает в искру всё: силу, злость, последнюю надежду, выжженную из кишок. Живот свело — тело напомнило: ты ещё не труп. Ешь. Или сдохни. Огонь вспыхивает на сухих ветках. Надо беречь его. Огонь — друг и предатель. Греет и зовёт смерть. Запал огонька на сухих веточках возрастал с каждым мигом.

«Надо быть аккуратнее с огнём.»

Ло прислушивается к себе, к тому чувству окружения, которому научится любой, выживший в дикой и необузданной природе холодных краёв. Завтра хочется хорошей погоды. Если пойдет дождь или метель пока ты на охоте – можешь начинать собирать травы на лечение. Но Лололошка.. Этот дурак несносный! Любит рисковать. Сегодня он тоже рисковал. Когда, если не сейчас? В голове голоса, свой и голос разума. "Сейчас" всегда для тебя сейчас, дурень! Либо он просто слишком голоден. Снег устилает крышу шалаша, верхушки деревьев и траву. Но ни единого белого пятна в черной чаще леса — ели стоят слишком плотно, укрывая тьму в своих недрах. Волчий вой вдалеке заставляет Ло углубиться в убежище, зарыться в шкуры на полу и настороженно всматриваться в лес. Костер, окруженный камнями тихо трещит. Ветер завывает им в такт, как зверь, не пущенный внутрь. Знакомое чувство: на нем снова лежит чей-то взгляд. Не хищник. Глаза еле находят знакомый силуэт — он любит появляться в холоде и тьме. Всегда держится поначалу на расстоянии. Он снова стоит между деревьями. Слишком выделяющийся, чтобы остаться незамеченным. И в то же время — настолько слившийся с окружением, что почти растворяется в монохроме... Чуть меркнет — стоит уже ближе, за деревом на кромке леса. Между чащей и шалашом зияет снежная пропасть, но с каждым мгновением она темнеет, сливаясь с наступающей тьмой по мере того, как отступают последние лучи. Свет уйдёт — и он окажется ещё ближе.

«Сколько он уже со мной?.. Смотрит.. Снова будет говорить, или молчать как я?»

***