итерация.

             у занки перед глазами — обилие цветастых рисунков. последний раз такой спектр красок, узоров и психоделической неосмотрительности наблюдался лишь в канвас-тауне, где картины в своем многообразии и избытке — признак вечности жизни, передающейся от поколения к поколению через кисти.       в моменте, где наслаждение берет власть над искусственной златой клеткой, раздвигает прутья и высвобождает, показывая юноше, как же все-таки хорошо, как же здорово, когда отпустить всевозможные рыгачи, а вместе с тем и поводья, становится более, чем реальным.       занка ясно видит: вот он, доказавший, что человек может победить гения. одержал победу там, где война казалась проигранной сразу, как только ниджику ступает на излитую кровавыми сгустками тропу. сейчас же на ней — цветы, чужое счастье, безудержное веселье и знакомые лица, чьи улыбки расползаются от одного уголка рта к другому.       занка смотрит на небо, а на небе, безусловно, разлитое ведро маслянистой краски в ярко-голубом оттенке. там ремлин делает белые разводы, рудо опрокидывает на себя склянки с ярко-желтоватым оттенком. гуита водит туда-сюда, крутится вокруг, и вот уже вырисовывает размашистое и огромное солнце. диа отводит кисть с набранной краской пальцами в сторону, а резко отпускает секундой позже. занка видит, как юные лица перепачканы.       на этом холсте — то, к чему он стремился. то, что он хотел рисовать, но не знал, как именно. с какого предмета начать, как ему показать то, что лежит подле сердца? полотно — основа, а ладонь и прилегающее — продолжение.       как бы он не пытался вывести линии ровные, сглаженные и по природе своей чистые, но все равно дрогнул в фантомном нервном напряжении. рисовать — не его стезя.       чей-то локоть спешно толкает мерную емкость.       занка видит, как белёная ткань расходится в надрыве, пока полотно покрывают темные сгустки. жгучее солнце и друг на друга непохожие облака пропадают там, где начинается горизонт.       он чувствует, как с этой картиной расходится и что-то в нем самом. что-то, чему нет ни определения, ни медицинского обозначения, ни толкового названия. он знает, он ощущает. оно — хрупкость, надломившаяся и распластавшаяся где-то под ногами. оставшееся в следе ботинка, вымученно растворившееся в воздухе.       занка видит руки, но конкретно ли то руки — не знает. как обломки обсидиана, изогнутые, словно ятаганы, они хранят в себе все его страхи.       так рвется ткань, так рвется оголенный обстоятельствами нерв.       — за-а-анка-а, — тянется со всех сторон. натужно и мерзко. настолько, что у него невольно перекашивается лицо в брезгливо-недовольном выражении. звук металлического скрежета следом за именем ползёт по пространству, норовит забраться в уши, обвивается вокруг мозга колючей, едкой проволокой. он не просто раздражает ниджику — он терзает. будто когти не по поверхности скребут, не протискиваются сквозь расписанный лён, а направлены гиверу прямиком под кожу.       не прекращается. только холодное трение стали о собственные детали.       занка жмурится до звезд, вытекающих планомерно из глаз.       реальность рвется, а воздух тем временем наполнен лицами. они проступают сквозь поверхность, выглядывают из-за натренированных временем и занятиями плеч, висят в пустоте между строениями. одни смеются беззвучно, другие плачут горючими и лживыми слезами. вся эта череда превращается в парад хаотичных кошмаров и абсурда. их рты раскрываются в немом крике, перекошенные и абсолютны в своем ужасе, а из глоток льётся не звук, а цвет — ядовитый, трупно‑лиловый. фуксия, потерявшая яркость оттенка и смешавшая себя с грязью трущоб. цвет, которого не должно быть.       чем дольше занка смотрит в бездну своего сознания, тем больше она теряет суть. смотрит в два осколка неба, запертые в обрамлении ресниц, ровно так же — ждет, пока моргнет, а там уж и проглотит, не подавившись.       он видит, как темные пальцы старательно лезут к уголкам глаз. дальше — судорожный рывок. фалангами впивается нечто в мягкую ткань у переносицы, давит, тянет в разные стороны, будто резину, пытается проникнуть глубже, туда, где, кажется, прячется источник невидимого занке дискомфорта. то он пытается оттянуть веко вниз, обнажая покрасневшую склеру, то резко дёргает руку к переносице, словно хочет разорвать лицо пополам.       ниджику все наблюдает за актом стороннего самоистязания, словно завороженный, и не в силах поднять голову, распрямиться и сместить зрительный вектор на иные вещи: будь то неразборчивый скрипучий шепот над ушной раковиной, который проникал ему прямо в череп, оседая на подкорке, или растекающееся и искажающееся пространство. всё, раньше имевшее хоть какую-то форму, стремительно лишалось ее.       силуэт гивера ломается напополам. скрючивается, касается коленями прогнившей, казалось, насквозь земли. в позе — безвыходность в угол загнанного зверя. в том, как он дышит, как двигается. только руки, вцепившиеся в собственную голову, и вновь зажмуренные в приступах веки. в образах — всё то, от чего невозможно убежать, но можно хотя бы на миг попытаться задавить и спрятать на подкорке. он дергает себя за отросшие по плечи потускневшие локоны, стискивает пряди меж пальцев, и молится.       молится, молится, молится.       говорит, говорит, говорит.       шепчет.       мир вокруг снимает безобразную личину. то, что дальше — безымянно и бесформенно. занка понимает.       и потом — вспышка. вырывается из бредового прихода — не плавно, постепенно очнувшись от только что засланных отвратительными чертогами разума картинками, а рывком, будто его, тонущего, выдернули из собственного сознания. занка ловит себя на мысли, что так и было. глаза распахиваются, но взгляд ещё блуждает, не находя опоры в потускневшей от зарева комнате. одичало озирается, находит привычные вещи. стены — блёклые и облезающие под неумолимым течением времени. гивер моргает часто-часто, пытаясь сфокусироваться на чем-то определенном, зацепиться за предметы, но перед глазами то и дело вспыхивают обрывки чего-то отдаленного — неясные силуэты, резкие движения, беззвучные крики. пытается принять сидячее положение — и тут же чувствует: что‑то не так с телом. руки будто не его, а совершенно чужие, движения замедленные, разум — подавно.       скрипящий матрас слегка прогибается от тяжести тела занки. или, может, ему кажется. кажется, что он ничего не весит. или имеет вес. физически? образно? занка имеет вес — в штабе, когда-то в своей семье, когда-то в...       — заа-а-нка-аа, — где-то над ухом. отбивающее ритм собственное имя заставляет ниджику неприятно крупно продрогнуть, обернуться к источнику звука, напрячься всем телом вновь.       только не снова. только не там, где начинается грань.       — а нихуево тебя раскумарило, мой мальчик, — продолжает он. крутит хитросплетенные дреды на пальце, улыбается во все тридцать два. иной раз хочется, чтобы осталось лишь два.       ах. и правда. занка забыл.       привыкший к изыскам токсичных веществ, в том числе и тех, которые жгучим ядом текут из манкиры, джаббер легко отходит. достаточно легко, чтобы не лежать атрофированным и до безобразного немощным, как сейчас это делает ниджику.       он знает: за каждым всплеском эйфории — пустота, за каждым ярким видением — тьма, а за каждой попыткой удержаться в реальности — тщетность.       занка молчит. упрямо не отвечает на комментарии.       джабберу скучные люди не нравятся. не нравится, когда молчат.       потому что собственная голова начинает пожирать на ином уровне.       он подсаживается ближе. занка чувствует, как хрипло и тяжело вздыхает вонгар, хоть и вопреки своему естеству — до безумия тихо. мнется, а губы то и дело сжимаются в тонкую линию, то вновь кривятся в усмешке, адресованной лишь ему одному. лишь для занки ниджику. для особенного занки.       окольцованные фаланги нервно касаются кожи. вандал принимает лежачее положение, обволакивает руками тело гивера. и занка думает, что его дреды — это копна. копна змей, которые сейчас его удушат, как последнюю крысу. джаббер его съест, убьет, разорвет эту разгоряченную плоть, вывернет из него все, что когда-то клокотало в разнообразии ритма. снимет с него кожу, оближет, выплюнет, проглотит, вырежет их инициалы на складках мозга, ложкой выест без остатка.       — ты знаешь, как ворочался?       спрашивает. ниджику лишь медленно голову в полоборота выкручивает. ровно навстречу.       — вопил. говорил, чтобы не трогали. а ведь, — делает паузу, обжигая кожу пальцами. занка чувствует, как сухие, потрескавшиеся губы прикасаются к его щеке, — мы же так мало тебе дали. да, манкира? скажи ему. ну, скажи ему. скажи-скажи-скажи.       манкира молчалива. джаббер украдкой поглядывает на украшения.       думает, что ответят. вот сейчас. заговорит, подтвердит, обнадежит.       — она сегодня не в настроении, — утверждает. вновь закатывает глаза — пренебрежительно, с явным раздражением. ниджику чувствует это. даже если не видит, то прекрасно знает. он знает джаббера. знает всё, что ему принадлежит, знает все, что касается его напрямую и косвенно.       они ведь вместе. повязаны. как ему не знать? как ему, простому человеку, не знать то, что касается гениев?       джаббер — настоящий. он не прячется, не копирует, не крадет, не выплёвывает мерзкие и завистливые слова. джаббер видит занку насквозь. даже когда он говорит, что выложился на полную. даже когда отдал всё, что у него было, чтобы убедить его. показать, сказать одними лишь жестами: «смотри, вот он — я. чист, наг. не фальшив».       и он принимает.       нестабильные порывы. вонгар вновь тянется ближе. покрывает прохладную кожу смазанными поцелуями, вырывает из потока мысли, вкладывает липкие от пота ладони в свои, лениво блуждает руками по чужой узковатой талии. занка не противится, не брыкается — сегодня без эксцессов.       потому что грязный. потому что кёка снова оказалась права. он, выходец из семьи, где чистейшая и величественная кровь — дар, коим не разбрасываются, сейчас мешает ее с чужой. с тем, кто еще при рождении опорочен. эта кровь — не приговор, но след.       ровно такой же след, который джаббер вновь и вновь оставляет на его шее. знает, что хочет вгрызться в мышцы, пережевать их зубами-клыками-чем-либо-еще, размазать по лицу струящуюся из артерий жидкость вперемешку с собственной вязкой слюной.       ближе, ближе, ближе.       так близко, что слиться бы воедино с червоточиной.       у занки только это бесконечное «сейчас», длинною в отведенный срок, где реальность трещит по швам, где каждый звук — угроза для жизни, каждый случайный взгляд маджентных глаз — ловушка, а собственное тело — предатель, желающий прогнуться. подчиниться. сказать заветное «бери», утопая в оголтелом безумии окончательно.       джабберу разрешение не нужно. занка, впрочем, его и не давал. он только поэтому медлит — мельтешит, как мошка, но делать-то толком и не делает ничего. лижется по-собачьи, скулит, бормочет его имя меж строк. занказанказанказанказанка.       он его всегда раздражал. и блуждающие затупленные ногти, перекликающиеся с шершавостью кожи пальцев, и ненасытные, бездонные зрачки напротив. ниджику тонет в них, как в том интоксикационном промежутке.       его снова ведет. граница размывается, становится нечеткой. все, что минутой ранее казалось настоящим, теперь мутно и безобразно. занка теряется. теряется в пространстве, в ориентире, в человеке напротив, в этой комнате, в обстановке. в себе самом.       комната остаётся на месте, а стены вновь надвигаются, сужая пред ним пространство до размеров птичьей клетки. хватается за грудь, но пальцы проваливаются сквозь ткань, будто тело стало призрачно-химеричным, ненастоящим. таким же, как он сам. фальшивым. лживый и грязный — вот такой сейчас занка ниджику.       джабберу нравится. занка чувствует, что нравится. чувствует каждый оголенный нерв, чужую телесную пульсацию, а затем и медленно спускающуюся по собственному бедру одежду. где-то под коленями он ощущает одну ладонь, а позже и вторую. и почему-то вандал, привыкший быть где-то у ног озлобленного на мир взрослого, сейчас находится между.       у занки голова до сих пор кругом. моргает разово — и на мгновение видит вместо стены, ровно за силуэтом нависающего над ним вонгара, скверну. чёрную, бездонную, манящую шагнуть в неё. моргает снова, медленно взгляд отводит, фокусируясь на чужом лице. ловит себя на запоздавшей мысли, что спину ломит. матрас давно нужно было выкинуть. новый найти, в конце концов, выкупить и сжечь старье к ебени матери за ненадобностью. еще пыль... да, прямо там. на полке. голову поворачиваешь — и сразу видно. они все видели?       свисающие дреды мешались. мешались наслаждаться мимолетным процессом, сменить вектор на ощущение подобия фрикций. до занки доходит не сразу, чем они занимаются и в каком положении он находится.       так сложно. сложно сосредоточиться, сложно устоять, сложно перестать держать себя в руках ежедневно.       сложно не схватить джаббера прямо сейчас за длинные патлы, намотать те на кулак, насколько это возможно, и вылизать чужой мерзкий рот до самых гланд.       занка тянет собственную руку к пространству подле головы. заторможенно. настолько, что еще какое-то время видит перед собой несуществующие в рамках реалий картины. подносит к губам сверток с бумагой, затягивается как-то невыносимо долго. сквозь нарастающую пелену дыма видит, как вонгар растягивает свою физию в оскале совершенно нечеловеческом, а затем громко и заливисто смеется. у занки этот смех на подкорке остается, судорожно бьется о стенки.       ровно так же, как джаббер сейчас вдалбливается в него. в блядски противных условиях, в эйфории от токсинов и галлюциногенов. вертит ситуацией и положением так, как хочет, и ищет удобный угол для следующего толчка.       еще-еще-еще-еще.       занка смыкает веки снова.       перед глазами — образы.       это скоро закончится. он знает.