Владыка

      Я возвращаюсь домой, а он уже ждет.       — Не надо, — вырывается у меня. Пальто выпадает из обессилевших рук. — Не сейчас. У меня был хороший день.       Он улыбается шире. Хорошие дни — его любимый десерт. Именно тогда его удары попадают прямо в цель — под дых, в живот, ниже пояса, со всей дури. Так, что стоять на ногах больше нет сил.       И я падаю на кровать.       Он может сидеть на мне до утра. Давить к простыне с жутким оскалом, и ни пошевелиться, ни подняться нельзя. А иногда он сидит на мне все выходные. Или до тех пор, пока в холодильнике не кончатся продукты — когда вероятность умереть с голоду становится выше невозможности выйти наружу, и я кое-как спихиваю его с себя, натягиваю вещи, валяющиеся на полу мятой кучей, и ковыляю до ближайшего продуктового.       Если повезет, солнечный свет и шоколад вернут сил к жизни хоть на время. Тогда первым делом я сообщаю близким, что я в полном порядке. Звоню маме и с надрывным энтузиазмом спрашиваю, как прошла неделя. Пишу пару сообщений друзьям. Предпринимаю попытку выйти в кино или бар, хотя планировать это — слишком самонадеянно.       Потому что он всегда рядом. Слоняется за мной по пятам. Иногда залезает на плечи и давит, пока я не сгорблюсь в углу. Сил на слезы у меня уже нет — их не осталось давно. Слезы — это борьба. Это символ того, что тебе больно, но ты хочешь все изменить. А вот апатия — это принятие. И он хорошенько заботится о том, чтобы укутать меня в саван безразличия.       Он ненавидит чужие звонки. Когда орущую тишину комнаты вдруг пробивает звон телефона — я протягиваю руку, чтобы ответить. Но в последний момент он кидается наперехват. Хватает ладонь, вжимает в подушку, садится верхом и скалит клыки, мол, одолеешь меня или нет? Конечно, он знает, что я давно не могу с ним тягаться.       Он маленький, шустрый, лысый, того уродливого белого цвета с розоватым отливом, как младенец из рода сатаны. Он скалится, ползает за мной на корточках, наблюдает, а потом вдруг подскочет — и кинется мне на голову, сомкнет руки на шее и повалит прямо на месте.       Не могу сказать точно, когда он со мной поселился — уже очень давно. Он ставит ловушки — невидимые и роковые. Особенно он любит расставлять их у входной двери. И когда я делаю неосмотрительный шаг, чтобы выйти наружу, моя стопа попадает во что-то вязкое и ледяное. Эта омерзительная смесь бежит вверх по ноге, от нее леденеет кровь и конечности. Она окутывает тело, как дремотная масса, и тогда выйти из дома не легче, чем вылететь в окно. Тяжело так, будто в мое тело засунули стокилограммовую гирю, тащить которую совсем нету сил.       Он ненавидит гостей. Ненавидит, кем я становлюсь с другими людьми. Ненавидит мою радость, интерес, любопытство. У него есть свои инструменты борьбы.       Иногда в разговоре он вдруг ударит пощечиной, положит руку на рот. И тогда я ни могу выдавить ни слова — но никто не заметит, потому что никто его не видит, кроме меня. Он держит свою маленькую, потную рученку на моих губах, надежно их склеивая. И тогда, как немой человек, я сижу и смотрю на беседу друзей. Как будто наблюдаю кино: они веселятся, болтают, хохочут, а я — по ту сторону экрана пытаюсь поймать хоть крупицу всеобщей радости. Но не могу, потому что ощущаю давление в затылке, чужое дыхание под ухом — склизкое и хриплое, но такое быстрое, будто он близок к экстазу.       И тогда я его ненавижу. А вместе с ним — и себя, потому что не могу его одолеть. Где моя сила? Где тяга к борьбе?       Иногда я пытаюсь поднять бунт. Изгнать его с корабля — или сбежать самостоятельно. Нечеловеческим усилием стаскиваю себя с кровати, одеваюсь в самую чистую одежду, закидываю груду грязных вещей в стирку, а затем вываливаюсь на улицу. Пытаюсь вести себя, как человек — нормальный, такой же, как все. Иду куда-то: гулять, в кафе, театр или спортивный клуб. И мельком даже появляется чувство гордости, способности к битве. Я возвращаюсь домой наготове. Предпринимаю попытку за себя постоять.       Тогда он может вдруг спрятаться. Скрыться в шкафу или где-то еще, шипеть из-под кровати со злобным оскалом. И я чуть не шиплю в ответ: я тут, во мне бьется жизнь, моя сила берет торжество. И тогда он рыщет в потемках, скрывается от моего взгляда, как драная уличная кошка, случайно угодившая в чужой дом. А я гоню его прочь, пытаюсь выкинуть за дверь, но все никак — слишком он юркий, слишком настырный. Тогда я выдыхаюсь и делаю вид, что его нет. Пока он не начнет причинять мне вреда — постараюсь просто о нем не думать.       И это ошибка. Потому что стоит мне ослабить оборону, зазеваться, подустать — и он вылезает из тьмы под кроватью, тут как тут, взбирается на меня своей нечеловеческой тяжестью, и ухмылка искажает его рот. И снова — проигрыш, он снова на мне, и все снова по кругу.       Сначала мне казалось, что ему хватит моей квартиры. Заявив на нее права, он уже не хочет уходить. Иногда это злит, редко приводит в ярость, еще реже пытаешься бороться, как с тараканами, вывести которых — целая история. Но чаще всего его присутствие вызывает безразличие. Паразит, который въелся в текстуры, стал частью обстановки. И никакого спасения — остается только принять.       А потом стало ясно, что плевать он хотел на квартиру. Он следует за мной по пятам. Ездит к родителям, в отпуск, к друзьям. Единственный желанный дом для него — это я. Мой разум, который он пожирает, как зверь. Мое сердце, которое он проедает, как червь — яблоко. И покуда время идет — он впивается все глубже, как клещ, снимая с меня слой за слоем. Растворяется в клетках моего тела в каком-то безумном, уродливом процессе диффузии становления двух существ единым целым: уродство, суррогат человека, ни живой ни мертвый, Франкенштейн. Время идет, я смотрю в отражение. Я хочу увидеть себя — свои темные волосы, зеленые глаза, аккуратный овал лица, подтянутость молодого тела. То, как я себя помню со времен юности.       Но я вижу другое.       Волосы блестят сединой. Блеклые глаза расплываются под тяжелыми веками. Лицо растекается, теряет форму, становится какой-то безобразной мазней, словно кашей, вылитой на землю. Красные жилки уродуют щеки и нос. Подбородок нависает в два слоя. Кожа — пергаментно-тонкая, вислая, в сетке морщин. Тело, раньше молодое и свежее, покрыто синими пятнами. От меня несет старостью. От меня несет смертью.       Я вижу жуткую, уродливую, одинокую развалину — но мне ведь всего лишь двадцать пять лет?       А он сидит на моем сгорбленном плече и скалится. Он говорит — так это ты. Твое прошлое, настоящее и будущее. И никому ты не нужен, и никто тебя не спасет.