извините, задержались

Chase Atlantic — Right Here

Бетон пит-лейна плавится под ногами, и воздух Мехико, плотный и горячий, как дыхание зверя, бьёт в лёгкие, оседая на языке привкусом озона и выхлопных газов. Они несутся. Не бегут — именно несутся, расталкивая пространство своими телами в ярких гоночных комбинезонах, и толпа на трибунах, этот многоголовый, ревущий монстр, взрывается восторгом, принимая их спешку за часть шоу. Камеры, жадные стеклянные глаза, ловят их в объективы: вот они, два лучших гонщика своего поколения, Шарль Леклер и Макс Ферстаппен, запыхавшиеся, с лицами, пылающими не от жары, а от лихорадочного, почти болезненного румянца, едва успевают на гимн. Фанаты потом будут умиляться в соцсетях, строчить комментарии с эмодзи-сердечками: «Какие капуши! Наверное, так долго готовились, настраивались, медитировали!». Если бы они только знали. Если бы эти тысячи глаз могли видеть сквозь огнеупорный костюм, они бы поняли. Поняли, почему молния на алом комбинезоне Шарля застряла где-то на середине, будто её пытались застегнуть в панике. Поняли, почему у Шарля на шее, под самым воротником, там, куда не доберётся ни одна камера, алеет свежий, багровый след от чужих зубов — клеймо, оставленное с отчаянием собственника. Знали бы, что дело не в долгой подготовке, а в том, что сорок минут назад время для них перестало существовать, сжавшись в один липкий, солёный, отчаянно страстный момент. Момент, который, как и всегда, едва не закончился катастрофой, достойной красных флагов.

Часом ранее.

Парад пилотов. Самая лицемерная часть гоночного уик-энда, на взгляд Макса. Двадцать одержимых эгоистов, готовых вцепиться друг другу в глотку за тысячную долю секунды, сейчас стоят на платформе старого грузовика, лениво машут толпе и изображают подобие товарищества. Фальшь. Густая, как мексиканская жара. Макс стоит, прислонившись к борту, и отстранённо наблюдает. Его лицо — непроницаемая маска, отточенная годами. Он не любит эту часть своей работы. Он в рот ебал эту часть своей работы. Ему платят за то, чтобы он был быстрым, а не за то, чтобы он был, блядь, милым. Макс чувствует его раньше, чем видит. Запах. Не парфюм от какого-нибудь спонсорского Hugo Boss, а что-то своё, личное. Смесь дорогого шампуня, лёгкого пота и чего-то неуловимо сладкого, что всегда действует на Макса, как красная тряпка на быка. Шарль. Он стоит на другом конце платформы, в своей кричаще-алой униформе Ferrari, и смеётся. Смеётся над какой-то шуткой Сайнса, и его смех, такой искренний, отражается в тысячах объективов. Идеальная картинка. Любимец тифози, прессы и всех грёбаных домохозяек от Монако до Мельбурна. Идеальные зубы, идеальные волосы, идеальная репутация. Макса тошнит от этой идеальности. И одновременно с этим он хочет её разрушить. Разорвать, как рвут подарочную упаковку, чтобы добраться до того, что внутри. Он знает, что там, под этой глянцевой оболочкой, скрывается совсем другой Шарль. Тот, который грызёт ногти от нервов. Тот, который плачет от разочарования после проигранной гонки. Тот, который стонет и выгибается под ним, умоляя, забыв про свою идеальность. Их взгляды встречаются. Всего на долю секунды, поверх голов других пилотов. В глазах Шарля на мгновение гаснет светская улыбка, сменяясь чем-то другим — смесью вызова и почти животного страха. Макс не улыбается в ответ. Он просто чуть заметно, на миллиметр, наклоняет голову в сторону моторхоума Red Bull. Это их сигнал. Договор, заключённый без слов. После этого цирка. У меня в раздевалке. Шарль первым отводит взгляд, снова поворачиваясь к Сайнсу, но Макс видит, как напряглась его шея, как чуть дрогнули пальцы, держащие кепку. Попался. Он всегда попадается. Парад заканчивается. Пилоты расходятся по своим боксам. Пресса, последние приготовления, инструктажи. Макс проходит через весь этот хаос на автопилоте. Его мысли уже там, в тихой, прохладной комнате. Он отвечает на вопросы голландских журналистов, его рот произносит заученные фразы про «хороший темп» и «сложную трассу», но его мозг уже просчитывает другое. Сколько у них времени. Двадцать пять, может, тридцать минут до того, как нужно будет идти на гимн. Достаточно. Более чем. Он заходит в свою раздевалку — безликую комнату с серыми шкафчиками, жесткой скамейкой и запахом антисептика. Стерильно. Скучно. Он бросает кепку на стол и ждёт. Минуту. Две. Тихий стук в дверь. Такой робкий, что его едва слышно за рёвом моторов снаружи. — Заходи, не заперто, — бросает Макс, не оборачиваясь. Дверь открывается, и на пороге появляется Шарль. Он быстро оглядывается назад и проскальзывает внутрь, плотно прикрывая за собой дверь. — Ты больной, — выдыхает он, прислонившись спиной к двери. — Здесь все ходят. Нас увидят. — Поэтому я закрываю дверь, — Макс поворачивается и запирает замок. Щелчок звучит оглушительно громко, как взведённый курок. Это точка невозврата. — Проблемы? — У меня будут проблемы, если Фред узнает, что я ошиваюсь в расположении Red Bull за полчаса до гонки. — Тогда, может, твоему Фреду стоит лучше следить за своими пилотами? — Макс медленно подходит ближе. Он наслаждается этим моментом. Наслаждается тем, как расширяются зрачки Шарля, как он инстинктивно вжимается в дверь. — Или ты хочешь, чтобы я рассказал ему, чем именно ты тут занимаешься? — Не смей. — Тогда сними это, — Макс кивком указывает на его алый комбинезон. — Этот цвет меня сейчас раздражает. Шарль смотрит на него с вызовом, но его руки уже тянутся к молнии. Он знает правила этой игры. Знает, кто здесь главный. Пальцы, привыкшие к ювелирной работе с рулём на скорости триста километров в час, сейчас кажутся чужими, непослушными. Он медленно тянет вниз тяжёлую молнию. Звено за звеном. Это не просто раздевание — это ритуал, дразнящая капитуляция. — Специально надел красное, чтобы меня позлить, принцесса? — бросает Макс, скрестив руки на груди и наблюдая. — Думал, это тебе поможет? Придаст смелости? Шарль замирает, и на его скулах проступает румянец. Он молчит, но его глаза темнеют. О да, это ему не поможет. Ничто ему не поможет. Этот красный цвет — цвет его команды, его гордости, сейчас выглядит как униформа проигравшего. Комбинезон, напоминающий теперь сгусток крови, падает к его ногам с глухим шорохом. Шарль остаётся в одном тонком белом номэксе, который облегает его тело, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую мышцу. — Лучше, — констатирует Макс, делая ещё один шаг. — Но всё ещё слишком много одежды. Он подходит вплотную, вторгаясь в его личное пространство, вдыхая его запах. Кладёт руку на затылок Шарля, зарываясь пальцами в и так влажные от жары волосы, и впивается в губы поцелуем — грубым, собственническим, не оставляющим места для дыхания. Поцелуй, который на вкус как объявление войны и абсолютной власти. Макс чувствует, как Шарль пытается ответить, пытается перехватить инициативу, и это вызывает у него лишь усмешку. Жалкая попытка. Он кусает его за нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы почувствовать привкус крови, и Шарль сдаётся, обмякая в его руках. Макс толкает его к холодным металлическим шкафчикам. Звонкий удар тел о металл — пошлый, громкий звук. Он срывает с него остатки одежды одним движением, и Шарль, абсолютно голый, стоит перед ним, дрожа не от холода, а от предвкушения. — На колени, — рычит Макс. Приказ прост и унизителен. Идеален. И Шарль подчиняется. Без колебаний, без попыток сопротивления. Его колени мягко стукают о холодный кафельный пол. Он опускается, и его тело принимает позу совершенной покорности. Шарль поднимает на Макса свои потемневшие, полные влажной, отчаянной покорности глаза. Взгляд, в котором нет ни капли насмешки или вызова, только ожидание. Только готовность. Этот взгляд, эта мгновенная капитуляция стоят для Макса любых поулов, любых титулов, любых рекордов. Макс смотрит на него сверху вниз: на идеальное, вырезанное из мрамора лицо, на дрожащие, уже слегка припухшие от поцелуя губы, на то, как он инстинктивно пытается скрыть свою наготу, сжимая кулаки на бедрах. Он расстегивает свой собственный комбинезон, но не снимает его, лишь освобождая из тесного плена тканей то, что нужно — свой член, уже твердый, налитый кровью, почти болезненно напряженный. Он берет Шарля за подбородок, его пальцы впиваются в нежную кожу, заставляя того поднять голову выше, открыть глаза, и медленно, мучительно медленно, подводя к самым губам, входит в его горячий, влажный, податливый рот. И вот здесь начинается магия. Хаос, облеченный в форму абсолютного контроля. Шарль охуительно сосёт. Это аксиома. Он делает это с отчаянной самоотдачей, будто это единственное, для чего он был рождён, его истинное предназначение, скрытое за фасадом гоночного гения. Это не механическое действие. Это поклонение. Церемония. Его язык — умелый, знающий каждый миллиметр, каждую нервную точку — работает не просто для стимуляции, а для угождения, для служения, для вымаливания прощения или, может быть, наказания. Он обхватывает его основание, скользит по напряженной уздечке, исследует пульсирующую венку на нижней поверхности, его губы, мягкие и влажные, плотно облегают, создавая вакуум, который заставляет Макса непроизвольно выгибаться. Он не просто берет в рот, он принимает его, поглощает, становится его частью. И при этом глаза, большие, влажные, с длинными, темными ресницами, не отрываются от лица Макса, ловя каждую эмоцию, каждое изменение в дыхании, каждый проблеск удовольствия или неудовольствия. Макса от этого зрелища ведет так, что перед глазами плывут красные, желтые, зеленые пятна, как от чудовищной перегрузки в поворотах на предельной скорости. Его пальцы, вцепившиеся в шелковистые волосы Шарля, уже не просто лежат там — они контролируют, направляют, задают ритм. Сначала медленный, почти невыносимый, позволяющий прочувствовать каждое движение языка, каждое сокращение глотки. Потом быстрее. Рваный, жесткий, безжалостный. Он двигает его головой, вводя глубже, заставляя принимать всю длину, чувствовать, как головка упирается в мягкое, податливое нёбо. Шарль начинает задыхаться, дыхание становится хриплым, прерывистым, слезы, вызванные не болью, а чисто физиологической реакцией на рвотный рефлекс, выступают в уголках глаз и катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. Однако он не останавливается, а лишь сжимает веки, позволяя слезам течь свободно, и продолжает, сглатывая, пытаясь адаптироваться, принять, угодить. Макс чувствует, как волна удовольствия накатывает, сжимая низ живота, посылая электрические разряды в кончики пальцев ног. Он на грани, на той самой финишной черте, за которой — только падение в бездну. Макс может кончить ему в глотку прямо сейчас, оставить Шарля униженным, с привкусом спермы во рту, с памятью о своей власти, которая будет греть его изнутри всю предстоящую гонку. Но это слишком просто. Слишком быстро. Слишком по-простому, без изысков. Он хочет большего. Хочет растянуть этот момент, этот триумф, хочет, чтобы Шарль тоже почувствовал всё это наслаждение. — Хватит, — голос звучит грубо, резко, когда Макс сам уже невероятно близок к краю. Он грубо отталкивает голову Шарля назад, выходя из его рта с влажным, неприличным звуком. Шарль отшатывается, кашляя, давясь, пытаясь отдышаться. Слюна тонкой нитью стекает с подбородка, на его опухших, ярко-красных губах блестит смазка. Он смотрит на Макса растерянно, с детской, незамутненной обидой во влажных, покрасневших глазах. Тело, все еще пребывающее в лихорадочном ожидании кульминации, дрожит мелкой, частой дрожью. — Я сказал, хватит, — повторяет Макс, его собственное дыхание сбито, сердце колотится где-то в горле. — Вставай. Думал, так легко отделаешься? Это была только разминка, принцесса. Шарль, все еще дрожа, поднимается на ноги, пошатываясь, как пьяный. Колени подкашиваются. Грудь вздымается в лихорадочном, неровном ритме. Дыхание, сбитое к чертям, никак не хочет приходить в норму. Он вытирает губы тыльной стороной ладони, и в этом жесте нет растерянности — есть лишь усталая, почти обреченная покорность, молчаливое ожидание неизбежного продолжения. Шарль знает Макса. Он знает, что прелюдия окончена, и начинается главное действие. — Я… — начинает он, его голос срывается на хрип. — Молчи, — отрезает Макс, и в его голосе нет ни злости, ни раздражения, только сухая, безэмоциональная констатация факта. — Твои мысли меня сейчас не интересуют. Только твоё тело. Он делает шаг вперед, и Шарль, не дожидаясь дальнейших указаний, без слов, с отточенной до автоматизма покорностью, сам разворачивается и упирается ладонями в холодные, покрытые мелкими царапинами металлические шкафчики. Он прогибает спину, принимая позу, которая является одновременно и приглашением, и полной капитуляцией. Он готов. Эта мгновенная, безропотная покорность, эта выученная беспомощность — вот что заводит Макса сильнее всего, сильнее любого крика, любой борьбы. Никаких уговоров, никакого притворного сопротивления. Просто чистое, животное принятие своей роли. — Хороший мальчик, — Макс усмехается, но это не похвала; это клеймо, констатация очевидного. — Уже выучил свою роль. Знаешь свое место. Он подходит сзади, его собственное тело, все еще частично облаченное в комбинезон, прижимается к обнаженной, горячей спине Шарля. Нет желания тратить время на ласки, на прелюдии, на ложную нежность. Маленький, серебристый пакетик со смазкой оказывается безжалостно разорванным зубами. Шарль вздрагивает всем телом от неожиданности и резкого контраста температур, стоит ему почувствовать как прохладный, прозрачный гель стекает по его ягодицам. Макс размазывает смазку грубо, по-хозяйски, своими пальцами, не стараясь доставить удовольствие, а лишь подготавливая почву для взятия, и тут же, без предупреждения, вводит два пальца внутрь, растягивая его резко, почти на грани боли, властно и без церемоний. Шарль издаёт сдавленный стон, вцепляясь в дверцу шкафчика так, что костяшки белеют. Он ожидал этого, но не так быстро. — Не нравится, принцесса? — шепчет Макс ему на ухо, его горячее, влажное дыхание опаляет кожу, а губы касаются мочки уха. — Думал, я буду с тобой нежничать? Целовать каждую родинку? Мы не на свидании при свечах. Мы здесь, в этой конуре, для того, чтобы ты получил то, что заслуживаешь. Чтобы я взял то, что по праву принадлежит мне. Он вынимает пальцы, и, не давая ни секунды на передышку, на осознание, приставляет головку своего члена, налитую кровью, твердую и влажную, к влажному, подготовленному входу. Макс входит в него одним мощным, размашистым, безжалостным толчком. До самого основания. Пронзая, заполняя, поглощая. Шарль кричит. Не сдавленно, не приглушенно, а в полный голос, коротким, отрывистым, животным криком, но звук тут же тонет в оглушительном лязге металла, когда тело от силы толчка впечатывается в шкафчики, сотрясая их. — Вот так, — Макс рычит ему в затылок, его голос полон дикого, первобытного триумфа. — Кричи. Я хочу, чтобы все в этом грёбаном паддоке знали, кто тебя сейчас имеет. Он начинает двигаться. Никакой медлительности, никакого постепенного нагнетания. Сразу быстрый, жёсткий, почти машинный ритм. Макс вбивает его в эти шкафчики, вышибая из него стоны, воздух, остатки гордости, саму память о том, что он — Шарль Леклер, пилот Ferrari. Скамейка, о которую теперь опирается Шарль, отчаянно скрипит в такт их яростным движениям, стены раздевалки, кажется, вибрируют от этой грубой силы. Макс видит перед собой лишь напряженную до предела, покрытую тонкой пленкой пота спину, капли влаги, стекающие по впадине позвоночника, и побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в металл так, будто от этого зависит его жизнь. — Давай, скажи это, — командует он, толчки становятся еще глубже, еще более властными, достигая самых потаенных, самых чувствительных точек внутри. — Скажи, чей ты. Чье имя ты выкрикиваешь в подушку по ночам? — Я… — Шарль задыхается, его голос — рваный, прерывистый шепот, слова тонут в хрипах. — Скажи, блядь! — Макс хватает его за волосы, резко оттягивая голову назад, вынуждая выгнуться дугой, заставляя посмотреть на их смутное, искаженное отражение в полированной поверхности шкафчика. Он видит его лицо — искаженное гримасой, в которой смешались боль, невыразимое удовольствие и полная утрата контроля, по щекам, смешиваясь с потом, текут слезы, оставляя мокрые дорожки. — Твой… — выдыхает Шарль, его голос срывается, и он повторяет громче, почти крича: — Твой! Я твой, Макс! Твой! — Правильно, — Макс усмехается, ощущая, как все тело Шарля начинает мелко, часто дрожать, сжиматься вокруг него в преддверии неминуемого оргазма. Он чувствует, как тот напрягается, как его собственное возбуждение достигает пика, как мир сужается до этой точки соединения, до этого ритма, до этого запаха — пота, секса, металла и власти. Однако Макс не позволяет. Не сейчас. Не так быстро. — Не смей, — рычит он, впиваясь зубами в нежную кожу шеи Шарля, прямо над ключицей, оставляя тот самый, яркий, как стоп-сигнал, багровый след, который позже, скорее всего, будет пойман камерами. — Ты кончишь, когда я, блядь, разрешу. Одной рукой Макс обхватывает его за талию, прижимая к себе еще плотнее, так что между их мокрыми от пота телами не остается и миллиметра воздуха, а другой находит его член, уже твёрдый, как камень, и мокрый от предэякулята. Он сжимает его в своем кулаке — не лаская, не ускоряя, а просто держа, контролируя, сжимая так, что едва ли не причиняет боль, перекрывая путь к разрядке. — Видишь? — шепчет он, не прекращая своих мощных, глубоких толчков, каждый из которых бьет точно в цель. — Даже это принадлежит мне. Ты кончишь только тогда, когда я захочу. И так, как я захочу. Макс ускоряется еще, доводя темп до предела, до красной зоны, до того состояния, когда исчезают мысли, остается только чистая, животная физиология. Он сам уже на грани, его дыхание сбито, в ушах стоит оглушительный шум, мир сузился до этого тела, до этого ритма, до этого запаха пота, кожи и похоти. Они почти там, на самом пике, на финишной прямой, когда…

— Макс, твою мать!

Грохот двери такой, будто её выносят тараном. Голос Джанпьеро Ламбьязе, его гоночного инженера, — резкий, но без злобы, пропитанный чистой необходимостью. Он не просто стучит, он выламывает их из этого кокона похоти и власти. — Гимн через пять минут! Пять! Вы хотите, чтобы Мекис ещё один штраф заплатил?! Мне напомнить про Остин, или твоя память работает только на точки торможения?! Блядь. Реальность. Всегда не вовремя. Макс замирает, его тело напрягается, как сжатая пружина. Он всё ещё внутри Шарля, и на секунду, на одну безумную секунду, у него возникает желание просто продолжить. Наплевать на Джи Пи, на гимн, на весь этот грёбаный цирк. Закончить то, что он начал. Но ему нельзя. знает, не может. Не сейчас. Он резко выходит из Шарля, и тот издаёт тихий, болезненный стон, обмякая и оседая на пол. Его ноги подкашиваются. На секунду в комнате повисает оглушительная тишина, нарушаемая только их сбитым дыханием и очередным ударом в дверь. Джанпьеро, не дожидаясь ответа, вваливается в раздевалку. Ключ в его руках — мастер-ключ, который открывает все двери в расположении команды. Он не просил разрешения, он просто вошёл, как входит врач в палату к безнадёжному пациенту. Его взгляд мгновенно, как бортовой компьютер, сканирует обстановку. Голый, испачканный Шарль, судорожно пытающийся прикрыться. Макс, наспех застёгивающий комбинезон, с всё ещё стоящим членом. И тяжёлый, густой запах секса в воздухе. На лице Джи Пи не злость. На его лице — вселенская усталость. Он выглядит как отец, который в сотый раз застаёт своих сыновей за поджогом сарая. — Твою мать, Ферстаппен, — тихо, но убийственно устало произносит Джи Пи, и от этой усталости становится стыдно. — Я же просил тебя. Трахаться хотя бы за час до гимна. Это так сложно? — У нас было время, — огрызается Макс, чувствуя себя пойманным школьником. — Было. Но ты, как всегда, всё доводишь до красных флагов, — Джанпьеро тяжело вздыхает и, оглянувшись, находит чистое полотенце. Он кидает его Шарлю, который до сих пор сидит на полу, не в силах подняться. Джи Пи не смотрит на него с презрением, скорее, с каким-то профессиональным сочувствием. — Вытирайся и живо в комбинезон. Он поворачивается к Максу. — А ты помоги ему. У вас три минуты, чтобы ваши задницы были на стартовой решётке. Застёгивайтесь на ходу, мне плевать. Он выходит, но на этот раз не хлопает дверью. Он просто прикрывает её, оставляя их наедине со своим хаосом. Шарль, дрожа, пытается натянуть на себя одежду. Он не смотрит на Макса. Его лицо — маска унижения. Он быстро вытирается полотенцем, но его руки дрожат так сильно, что ему всё никак не удаётся попасть молнией в замок. — Я же говорил, — шепчет он. Его голос почти не слышен. — Заткнись, — бросает Макс, но уже без прежней злости. Он зол, но не на Шарля. Он зол на себя. Макс подходит, опускается на одно колено перед всё ещё сидящим на полу Шарлем и, взяв его руки в свои, помогает ему застегнуть комбинезон. Их взгляды встречаются на долю секунды. В глазах Шарля — целая вселенная: обида, унижение, боль и, сквозь всё это, не угасшая, отчаянная похоть. Он всё ещё хочет. Даже сейчас. Это понимание на мгновение примиряет Макса с реальностью. — Не смотри на меня так, — говорит он тише. — Мы закончим это позже. Он помогает ему подняться. — Бежим. И они несутся по пит-лейну. Бегут от своего провала, от уставшего взгляда инженера, от самих себя. Бегут к гимну, к гонке, к единственному месту, где они могут свести счёты по-настоящему. И когда они, запыхавшиеся, встают в ряд с другими пилотами, Макс чувствует на себе тяжёлый взгляд Джанпьеро, стоящего неподалёку. Взгляд, который не осуждает. Взгляд, который говорит: «Я вас предупреждал. Теперь разгребайте».

***

Гонка. Семьдесят один круг ада и экстаза. Макс в своём кокпите. Мир сужается до полоски асфальта и голоса в наушниках. Он помнит ключевые моменты: хаотичный старт, контакт с Хэмилтоном, прорыв через пелотон. Он чувствовал себя хищником, выпущенным на охоту. И он помнит, как впереди, в мареве раскалённого воздуха, маячила главная цель. Красная точка. Ferrari. Его Ferrari. И тут в шлеме раздаётся спокойный, почти ленивый голос Джанпьеро. — There's your man ahead of you. Gap, 4. 2. Let's go, this is why we come racing. Макс на секунду замирает. Твой мужчина. Этот старый лис, Джанпьеро. Он не мстит. Он использует их слабость, их одержимость, как инструмент. Как часть гоночной стратегии. Он знает, какая кнопка заставит Макса ехать быстрее. И он нажимает на неё, на глазах у всего мира. Он чувствует, как по губам, скрытым подшлемником, расползается хищная, собственническая ухмылка. Твой мужчина. Чёрт возьми, да. Его. И он сейчас его догонит. Эта фраза действует лучше любого допинга. Но гонка — сука непредсказуемая. Виртуальный сейфти-кар. Шарль спасён. Макс бьёт кулаком по рулю, изрыгая в радио проклятия. Его лишили финала. Его лишили охоты. Его лишили законной добычи. Дважды за один день.

***

Подиум, липкое шампанское, обязательные интервью — бесконечная карусель одних и тех же вопросов и заученных ответов. Наконец, тишина в его люксе, где пахнет не бензином, а кондиционером и дорогим рум-сервисом. Макс стоит у панорамного окна, в одних шортах, и смотрит на ночной Мехико. В руке — бокал с чем-то янтарным и ледяным. Он выжат, как лимон, но это злая, неудовлетворённая усталость хищника, у которого из-под носа увели добычу. Тихий щелчок электронного замка. Макс не оборачивается, знает, кто это. Карта от номера была оставлена в нужном месте. Шарль входит в комнату. Он тоже принял душ, от него пахнет мятой и чем-то ещё, неуловимо знакомым, что смешивается с запахом отеля. Он молча подходит к мини-бару, достаёт бутылку воды и делает несколько жадных глотков. — Ты мог хотя бы постучать, — лениво бросает Макс, не поворачиваясь. — Ты оставил мне карту, — голос Шарля тихий, но в нём нет ни злости, ни игривости. Только констатация факта. И усталость. — Это не отменяет вежливости, принцесса. Шарль ставит бутылку на стол с чуть более громким стуком, чем нужно. — «Твой мужчина»? Серьёзно? — наконец произносит он, и в этом вопросе звучит вся горечь прошедшего дня. — Теперь я официально часть стратегии Red Bull Racing? Вы будете это на пит-борде писать? Макс медленно поворачивается. Он отпивает из своего бокала, глядя на Шарля поверх края. — Если это заставит тебя чаще ошибаться, то почему нет? — в его голосе чистый, незамутнённый яд. — Судя по сегодняшнему дню, это работает. — Это унизительно, — выдыхает Шарль, и его кулаки сжимаются. — Я не какой-то, блядь, психологический триггер. Я гонщик. Я твой соперник. — Ты мой соперник, — соглашается Макс, делая шаг к нему. — Но ты ошибаешься в одном. Ты не «какой-то» триггер. Ты — единственный. Он подходит вплотную, и Шарль инстинктивно отступает, пока не упирается бёдрами в край стола. Макс ставит свой бокал рядом с его бутылкой. — И да, ты прав. Это унизительно, — шепчет он, наклоняясь к его уху. — Унизительно знать, что вся твоя команда, вся их хвалёная стратегия, все ваши апгрейды — всё это летит к чертям, потому что мой инженер сказал два грёбаных слова. И я поехал так, будто за мной гонится сам дьявол. А знаешь, что самое унизительное? Он делает паузу, его рука ложится на шею Шарля, большой палец медленно оглаживает место утреннего укуса. Шарль вздрагивает, его дыхание сбивается. — Самое унизительное то, — продолжает Макс, его голос — низкий, гипнотический рокот, — что тебе это нравится. Тебе нравится быть моей целью. Тебе нравится, когда я гонюсь за тобой. И тебе чертовски понравилось то, что было перед гонкой. Даже когда ты думал, что ненавидишь это. Шарль молчит. Он не может возразить, потому что это правда. Абсолютная, грязная, унизительная правда. — Сегодня мне помешали. Дважды, — Макс отстраняется и смотрит ему прямо в глаза. В его взгляде нет тепла. Только холодное обещание. — Сначала Джи Пи. Потом грёбаный VSC. Но сейчас мы здесь. Нет ни инженеров, ни жёлтых флагов, ни правил FIA. Только ты и я. И огромный, сука, долг, который ты мне должен. Он не приказывает. Он просто смотрит. И этого взгляда достаточно. Шарль медленно, как во сне, опускается на колени на мягкий ковёр гостиничного люкса. Он поднимает голову, и в его глазах — смесь отчаяния, смирения и тёмного, всепоглощающего желания. Он сдался. Снова. Макс смотрит на него сверху вниз, на своего поверженного соперника, на своего мужчину. Неудовлетворённость дня медленно тает, сменяясь густым, тяжёлым предвкушением. — Ранее была только разминка, — говорит он, расстёгивая шорты. — А сейчас у нас вся ночь, чтобы я взял свою компенсацию. За всё. Теперь-то Макс закончит начатое. И никто ему не помешает.