Погасли свечи

Костя заходит в вагон, вдыхает затхлый запах, и будто возвращается в девяностые даже раньше, чем полагалось. Купе отдает холодом, и осязаемой пустотой. Купил же себе на радость все места, чтобы с людьми не пересекаться; а гложет все то же самое. Посторонние звуки пересекаются с гулом колес. Да так, что в моменте хочется прикрыть уши и зажмурится. Давно забытое, и почти потерянное ощущение. Тот минимум вещей, что Гецати потащил за собой в вагон оказывается на соседней кровати. А сам не принимается ложиться. Смотрит в окно, пока мегаполис постепенно начинает превращаться в грязное месиво. Блеклые куски, совсем знакомые, начинают сливаться в длинный, светлый луч. Чем дальше от столицы — тем ярче мелькают картинки, которые, казалось бы, уже давно забытое и брошенное прошлое. Константин выходит из купе только под ночь. Рассматривает внимательно коридор, и все же решается приоткрыть старое окно. Сигареты находятся также быстро, как и зажигалка в кармане. Теперь за окном лишь бескрайные, пустые степи и до ужаса высокие деревья. Кончик сигареты начинает тлеть тут же. Словно провокация, поджог. И в этом медитативном, практически спокойном состоянии, в голове начинают гулять разные обрывки тех событий, что по итогу привели его к этой поездке. Поезд «Москва — Владикавказ» оглушает и втягивает в контузию.

***

Таймураз дергает предохранитель судорожно, прикусывает губу и стягивает балаклаву. Попали, суки. Да так удачно, что плечо теперь ощущается как лишний кусок плоти. Горит, тлеет, ровно, как и звуки на фоне. Он пытается двинуться из-под завесы вспышек и новых пуль, но получается лишь вцепится в автомат, да поднять голову, чтобы увидеть — почти весь батальон лежит мертвый. Сквозь туман удается разглядеть своих «братьев». То, что от них осталось. Куски тел, недвижные, лежат так, будто какая-то неведомая сила их заморозила. И пусть с дальнего расстояния, Тейм замечает стеклянные глаза, оторванные конечности. И тошный запах на фоне. Сладковатый, железный, который забивается как вода в легкие. От которого хочется вывернуть самого себя наружу. Вывернуть и выдернуть полностью, а не только свою руку, от которой толка теперь никакого. Всегда приходит она одна. В глазах мерещится правда и смерть — Тейм отключается, и видит над собой фигуру. Успевает пропустить несколько матёрых, а после — упомянуть Всевышнего. Ничего от смерти не спасет. И она во всем права. Правда, как оказывается потом — у смерти явный, человеческий облик. И совсем не женский, как привыкли петь. Смерть его обнажает, заставляет отбросить форменную повязку и «афганку». У смерти темные глаза и сосредоточенный взгляд, пока Гецаев пытается понять, куда же его потащили. В Джаханнам, или же выше, к Джаннату. Тейм моргает несколько раз. Силуэт над ним приобретает более отчетливую форму, и подает голос: — Товарищ джихадист, связь есть, иль вам еще дозу вколоть? — Звучит плавно, так, будто воспевают и издеваются. — Со мичахь ву? — Ну, ну, вы ж знаете, я не «нохчи ву». Спрашиваю, видите меня, или мне применить другие методы? Таймураз искренне пытается уловить смысл слов, и понять, откуда этот «спаситель» знает что-то на чеченском; а потом медленно тянется к плечу. Сквозное. Удачно то как. Неудачно только присутствие русского медика. Да не простого, как становится ясно по итогу. Лейтенант щурится, будто зеркалит привычку самого Таймураза. И это вызывает болезненную улыбку, совсем не положенную: — Надо было руку отрезать. — И голову, но я медик, а не ГРУшник. Тейм смиряет взглядом, после чего тянет рабочую руку. Даже не представляется. Кому нужны формальности, когда полевого командира уже знали в лицо все. Но чужое имя все же хочется узнать. — Влад. — Будто читая мысли, оно и звучит следом. — А вы молчите, потому что там — кивает на дверь — стоит мое начальство, которое уж очень хочет понять, есть среди трупов Таймураз Гецаев. — Мерзкое бремя выбрали. Добили бы. — Костя привстает, но на возражения не натыкается. — Что это? — Промедол, вы как в первый раз. — Влад качает головой, и переходит на шепот — я не хотел подбирать. Но меня здесь ненавидят наравне и русские, и чеченцы. Кстати, знаете, где мы? — Где? — В морге. В вашем. Тут Тейм замолкает. Действительно — старые стены, земляные; запах, который отдает гнилью и сахаром. Это не морг. Это — склад. Осознание пробивает почти нервный смех. И такую же нервную дрожь. Если раньше хотелось пожать руку, не из уважения, а в благодарность, которая не полагается обоим, сейчас пальцы тянулись к чужой шее. И порыв не был предотвращен. Названый лейтенант медицинской службы только ответно уложил ладонь поверх руки Тейма: — Давайте, душите. От этого уж точно Ичкерия станет свободной. — Уже хрипло вырывается — как же так получается, осетин бьется за...? Гецаев ослабляет хватку, но смотрит лихорадочно. То ли из-за того, что эффект наркотика постепенно отпускает, то ли из-за чужих слов, которые бьют в цель. Нет, все дело в том, что это же выражение отражается на лице Влада. — Молчи. Хьайна цахуург ма дийца. Тейм хочет сказать еще что-то, но в голове вновь бьет невнятный туман. Будто по новой усыпляют. Только сейчас, вместо неразборчивой действительности — пейзаж сквозь чужие глаза. Сквозь глаза Влада. Тела. Горы тел. Пули. Пули. Гарь. Шприц и высшая доза анальгетика. Маты. Его тянут на поверхность. Сначала свои, физически, с матами и «блядь, блядь, если вы врача убьете, суки, я вас всех, свиней, заебашу». А дальше звучат товарищеские, слишком знакомые голоса. Череватый подлетает к Ютаеву. Влад перевязывает бойца самого Гецаева, у которого наружу порвались кишки. Тейм молчит, возвращаясь из мглы. Тейм встает, хватаясь за его руку, и оступается, падая лбом куда-то в районе плеча Влада. Позорно дрожит, и кусает собственные губы до кровавого месива. Не понимает чужих действий, потому что это нарушает не только законы военного времени, но и врачебные обязанности; но нутром чует, что отпустит. Череватый в свою очередь хватает Тейма за здоровое плечо. Усаживает обратно на мертвецкую цинковую кушетку. И велит молчать. Шаги рядом становятся отчетливыми. Голоса за дверью зовут, пока они оба делают вид, что никого дышащего здесь нет. Тут до Таймураза окончательно доходит — притащил сюда и никому не сказал. Уже непонятно, кому башню сорвало — ему, или же Владу. Все же — ему, как становится понятно впоследствии. Влад действует слишком холодно и размеренно, несмотря на общий мандраж и ситуацию в целом. Когда Тейм поднимает глаза, с губ срывается внезапное: — Горячо… — Ты… Горячий. — Влад растягивает слова, легонько надавливая в районе груди Гецаева, и принимается разматывать бинты. Кровавые ошметки марли пропадают куда-то в нагрудный карман Влада. Перевязка оказывается чем-то сродни адской пытки. Тейм сначала кусает здоровую ладонь, пока новые бинты окутывают. А когда ту же конечность стягивают, чтобы вколоть новую дозу — цепляется за бедро Влада. С лихорадкой во взгляде, и бешеной улыбкой, которая вызывает ответную реакцию: — Не место и не время. Это чеченское гостеприимство? Ответом служит движение куда-то по внутренней части бедра, пока новая доза промедола течет в венах. И дальше — небытие. Тейм отключается, лишь ощущая фантомное прикосновение в районе лба. Смерть целует на прощание.

***

Костя возвращается в реальность, когда фильтр жжет пальцы, а бабка из соседнего вагона выходит, и мерзко плюет в его сторону. Он тяжело вздыхает, выкидывает бычок, и возвращается в купе. Утро холодное. Владикавказ встречает как родного. Родного то уже, по паспорту, прописке, и имени. Костя в очередной раз оглядывается, осматривает колоны, что держат на ногах вокзал, и двигается в сторону квартиры лишь с той целью, чтобы бросить сумку. После чего знакомый путь в горы. Странный, нетипичный и совсем нетуристический на этот раз. Горы сменяются искусственно созданными возвышенностями. Деревья сохраняют ночной мрак и мерзлый воздух. А спуск к реке все сужается. Каменистые берега ведут сами. Голос в голове становится отчетливее. Гул, если прислушаться. А все потому, что Гецати держит путь к общей могиле. И во всем этом прислушивается лишь к одним словам и мыслеформам — Влад. Его Влад, как стал наименовывать Череватого Костя, уже годами спустя. Он не был удивлен, когда «совершенно случайно» узнал про существование могилы. Не был удивлен, когда начал внезапно раскапывать историю захоронения, и увидел в конце списка знакомое имя. Дальше — проще. Потому что на протяжении этих игр в архивиста, Влад торчал аморфной массой за его спиной. Улыбался как живой и махал рукой; еще и отдавал честь в особо неспокойные ночи. Костя понял, что его не отпустят. Понял, что он сам не отпустит. Подойдя к берегу, останавливаясь у высокого дерева, которое будто бы указывало путь — он оказался наконец в нужном месте. Братская могила была обозначена самодельной табличкой, без имен, лишь с указанием подразделения и дополняемой именем «безымянных бойцов, с почестью отдавших жизнь в битве с врагом». Врагам не положено ходить на такие могилы. Врагов не положено спасать. За врагами не положено ходить по пятам даже после смерти, привязанный не ненавистью и местью, а улыбчивой печалью. Костя опускается там же на колени. Чувствует фантомную хватку на плечах и в сотый раз зрит перед собой момент, когда Влад оставляет его в «морге», где его потом находят названые братья. Видит, как заканчивается война, и как Влада подстреливает свой снайпер. Видит через его глаза, как он сам получает новый паспорт и вступает в гражданское существование с ненавистью за порванной душой. Влад все твердит фоново «Ичкерия будет свободной». Еще с того периода, когда Костя только привыкает к новому имени и не осознает, что эти мысли чеченского полевого командира и русского лейтенанта медицинского корпуса — одно и то же. Сейчас же Костя зажигает одинокую свечу. И чувствует, как его отпускает и не отпускает одновременно. Потому что они оба в вечном заточении. В заключении разных принципов, с разными именами и родинами, но идущие к общей, недостижимой и конечной цели — свобода. Ведь известная и неоспоримая истина говорит: «Если у тебя нет сил победить, то пусть хватит сил не покориться». И пусть хватит сил верить в свободу. Влад становится ключом к свободе. Заточением, и греховным попущением, ведущим его с того света: — Я же говорил тебе, что найду. — Костя тянет мягкую, болезненную улыбку. — Поздновато спохватился, товарищ командир. Ты только не поселись тут, а то совсем потеряешься. — Я пришел отпустить. — А ты сможешь? — Фантомные слова Влада дополняются таким же эфирным объятием. — Хотя, знаешь, самое время покаяться. Жаль только, что поздно мне. — Свобода и независимость — это для нас жизнь или смерть. Ты уже там… и твоими руками сделано так, что мне рано. Хочется, чтобы ты спал здесь мирно, до того, как я окажусь рядом, и стану искать тебя уже на той стороне. Костя отрезает, пусть и мягко. Птица на фоне кричит, будто бы судья, оглашая окончательный приговор — «я тебя отпускаю, и я отказываюсь». Свеча тут же тухнет. Объятие отдает мертвенным холодом и запахом земли. Сладковато, с той самой родной гнилью. Гецати выдыхает, и наконец в голове наступает тишина. Он оглядывается на реку, напоследок склоняет голову к могиле под деревом: — Амма сан са хьоьца дара. И души встретятся там, когда засияет солнце свободы.