Суд

Старик Налыгов, ещё вчера бывший заместителем министра, прошёл к желтым двустворчатым дверям зала судебных заседаний из тёмной отвилки коридора, дальней от входа на этаж, и прямо в спину давно уже поджидавшим его журналистам. Он один шёл по пустому коридору. Никто из журналистов, столпившихся у дверей зала, и не понял, откуда он появился. Вход на этаж был единственный и с лестницы, и был у них на виду и просматривался. Они стояли в коридоре, повернувшись к широкому прямоугольнику входа, ведшему к лестнице, и уже утомившись, затихли и ждали, когда явится старик. И вот он вышел, и морщинистое лицо у него было как неровная стопка толстых и тёмных гречневых блинов, а коричневые щёки, кажется были составлены из краёв этой башенки, так и уходивших краями-валиками к разросшимся молочным и бледным ушам с седыми волосками на них, но они его не увидели. Журналисты к тому времени уже довольно долго стояли у дверей зала судебных заседаний: видели, как пришли двое прокуроров в тёмной и синей форме — мужчина и женщина, и тоже остановились поджидать и стояли молча со всеми. У мужчины, могло показаться, были водянистые глаза, свойственные алкоголикам, а за лицом будто прятался и просвечивал чистый и выглаженный белый лист бумаги, тот же признак пьющих. Худая прокурорша, составленная из прямых вертикальных линий и прилежащих плоскостей форменной одежды, едва уловимо брезгливо поморщивалась, пока стояла у дверей, словно брезговала стоять рядом с журналистами. На её узеньком лице почти не было косметики и краски, а светлые и коричневые волосы были собраны в длинный и тощенький хвост, и свисал он не с верха затылка, а откуда-то с под-низу его, где и был перетянут несколькими витками предательски выдававшей нутро прокурорши драной и неровной резинкой, словно схваченной впопыхах с помойки. Зато пресс-секретарь суда, почти прислонявшаяся спиной к ручке двери зала, во всём походила на женщину: под форменной блузой у неё обрисовывалась большая высокая грудь, бёдра были широкие и их обтягивали синие штаны, а сама секретарь — молодая худенькая девушка была миловидная, с круглыми как будто детскими чертами лица, но с раздутыми у косметолога губами. Она ни на кого не смотрела, только повесила голову над телефоном и всё что-то туда писала. Может, кто-то сказал бы, посмотрев на неё без формы и в другом месте: она отправляет в рилс инстаграма видео с надписью «всем, кто делал мою голову туда-сюда во время минета, — я завтра выхожу замуж!». Бывший замминистра проворно прошёл между не успевших задвигаться и зашуметь журналистов, и пресс-секретарь открыла дверь и впустила его в зал. За ним вывинтился из толпы журналистов, где стоял до того, и прошёл в приоткрывшийся проход адвокат замминистра, на переднюю половину головы лысый, одетый в хорошо пошитый серый костюм и с маленьким лицом пожилой и пакостливой обезьянки. На истинное положение дел мог намекнуть только давно затрёпанный угол его портфеля из крокодиловой кожи. Затем зашли и прокуроры и трое журналистов — зал был маленький и остальным пришлось остаться в коридоре. Пресс-секретарь зашла последней и затворила за собой дверь, только напоследок мотнулся длинный и тугой хвост крашеных до иссине-чёрного цвета волос. В отличии от хвоста прокурорши он отходил вниз почти от самой макушки, и прежде чем опасть, круто выгибался аркой, как пышный хвост у хорошо ухоженной лошади, выступающей на конкуре. Краткий момент движения, тихого шума шагов и шаркания, опять сменился скучной тишиной. Как не сразу опамятываются одураченные люди, так не сразу стали злиться и ругаться журналисты, оставшиеся в коридоре. — Никто ничего не пишет! — истерическим голосом сказала тётка с лицом, подозрительно похожим на большое и белое вымя, только с треугольным подбородком, выступавшим снизу. Она смотрела в телефон. — Зачем ты пустил их в зал, если в чат никто ничего не пишет! — напала она на мужчину рядом. Шишки на её белом лице, отдалённо похожие на соски вымени, вдруг налились кровью. — Мужчины такие стали: никто обещаний не исполняет! — крикнула стриженная в каре престарелая уже блондинка, стоявшая рядом, хотя, вроде бы, к ней никто не обращался. Кажется, это именно она ругалась с приставом, попросившем на входе в суд показать паспорт: я уже ходила в суды тогда, когда вы ещё и работать не начали. Другие журналисты насторожились и пока не поворачивая голов и стали как будто прислушиваться к начинающемуся скандалу: — Нет, скажи, зачем ты их пустил! Почему пошли они, а не мы? — злобствовала тётка и заводилась всё больше — и вообще, никого больше не надо было в чат добавлять! Надо было, чтобы только мы там были! — она не могла перенести, что коллеги попроворнее проскочили в зал. — Пусть переносят заседание в большой зал! — опять гусиным рефреном крикнула блондинка, которую никто не спрашивал. С задов толпы донёсся смешок. И неожиданно началась маленькая пауза накопления энергии, которая отмечает своей тяжестью подходящую грозу. Но ничем не окончилась — начавшаяся грызня прекратилась вдруг. К себе привлекла внимание пара, приближавшаяся по коридору от лестницы. Два парня с серёжками в ушах шли, почти касаясь пальцев рук друг друга. — А что, заседание уже началось? — поинтересовался как бы у никого один из них — Я подал ходатайство на имя председателя суда, чтобы меня допросили. Один из журналистов, молодой тип с рыжей острой и короткой бородкой, глядел на говорившего и щурился, будто что-то припоминая. Наконец, он сказал: — Саша, а о чём ты хотел, чтобы тебя допросили? — Я хотел дать Налыгову характеристику. Он добрый: всегда нас кормил. — В смысле, всегда вас кормил? — опять прищурился рыжебородковый. Вся толпа как будто с интересом приглядывалась к подошедшей парочке. — Он сам не ел, а любил смотреть, как мы едим. * — Прошу провести заседание в закрытом режиме! — старик Налыгов, хотя и слышал приговор на совете: подвергнуть позору человеческим судом, не мог смириться и пытался отвертеться от наказания. Было решено его даже не сажать, а позорить отъёмом имущества гражданским судом. Схватили и бросили в СИЗО одних его шестёрок-профанов, непосвящённых в культ, на которых и были оформлены богатства. Судья, женщина, её малорослость была замаскирована, пока она сидела за своим столом, находящимся на возвышении, отказала. Журналист, сидящий на скамейке для слушателей, раскрыл на коленях серебристый, как рыбка, и тонкий ноутбук и принялся быстро печатать, видимо, что-то важное для него. Это был тощий, курчавый и плохо бритый брюнет из той серии, благодаря которым страна через новости всегда оповещена о последних событиях в чужом Иерусалиме и Хайфе, но не знает, как живёт Вологда и Архангельск. Затем допрашивали по видео связи двух подручных старика. Экран на стене как-то странно синел, но их было хорошо видно. Когда допрос окончился, оба заголосили и стали просить не отбирать у них всё имущество. Они кричали, что там есть не только стариковское, но и их личное. — У нас медаль есть! — крикнул помладше. — Медали! — торопливо поправил постарше — мы страну любим! Очень любим! Благотворительностью занимаемся! — Он был не очень умный и любил фотографироваться или рядом со своим черным гелендвагеном или за столом в кабинете, усаживая чёрного кота перед собой. По какому настоящему приговору их лишают всего и сажают в тюрьму он догадаться не мог. Затем их увели за дверь, которая частью была видна на экране, и старик всё пытался собраться, чтобы сказать речь: он хотел самоуважения. Ему было всё ещё плохо после процедуры выманивания Туманной Хор. Он всё же встал и смог начать говорить, по-прежней привычке по-долгому бесстыдно взглядывая всем в глаза. В будущем он также нагло будет смотреть в глаза курьерам, которые перехватят его машину. По городу будет нанесён ракетный удар и на следующий день начнётся бунт курьеров. Машину с бывшим заместителем министра остановят курьеры. Он так и не поймёт, что случилось до последнего полумомента, а в первый, когда его станут вытягивать из автомобиля в резко воняющую кислым толпу, он будет также нагло взглядывать им в глаза. Только во второй полумомент он поймёт до конца всё и взгляд его замечется. После он станет кричать. @helloyauthor