Часть 1
28 октября 2025 г., 20:01
Если бы не тот факт, что после такой монументальной аферы по голове его Один точно не погладит, то Тор бы от неистовства немедля оставил от ворот в тронный зал покорёженную его силой железяку.
— Где Хеймдалл и что за идиот там вместо…
Но недовольный праведный глас затих ещё резче, чем возник.
До того, чтобы дойти до отцовского трона, Тору не хватило всего десяти с лишним шагов. Впрочем, сейчас это представлялось не самым важным.
Нет, он не единожды слышал про старческий маразм и окольные, более щадящие названия, но чего Тор не ожидал, так это того, что застанет вечно степенного и чинного Одина фривольно улегшимся на троне в охапке декоративных подушек и вдыхающим приторно-сладкий запах аромасвечи.
И ладно, думалось: захотелось на старости лет отцу комфорта, с кем не бывало?
Да вот только то, что было рядом, уже в понятие «комфорт» никак не вписывалось.
— Это… — смято протянул Тор, неуверенно ткнув пальцем в сторону двухметрового портрета.
Портрета Локи. Локи Асгардского в струящейся изумрудной мантии, с золотой лютней в руках и задумчиво созерцающего лучисто-жёлтый небосвод, а за спиной его распростерлась шелковым покрывалом радуга. Радуга, к слову, была вся в блёстках.
И, будто этого было мало, на позолоченной раме этого великолепия каллиграфически выгравировано «Локи. Прости за то, что недооценивали».
— Здравствуй, сын мой! — лениво махнул ему заулыбавшийся Один, и Тор едва не разразился громким «да что здесь происходит, Суртур меня раздери?!». — Рад, что ты вернулся. Как жизнь? Как бицепсы? Близорукость?
— У меня нет близорукости, — буркнул Тор, после чего поспешно сдул небрежно павшую на глаза янтарную прядку. — Это… что?
На тихом «хе-хе» Один потянулся к чаше из кокосовой скорлупы. Цветные пластиковые зонтики весело качнулись в его напитке, и Всеотец девяти миров, ещё не отпив заветный — и неведомый Тору — напиток, заботливо провёл дланью по раме портрета.
— Это искусство, — с максимальной важностью провозгласил Один. — Ты никогда раньше не замечал, что Локи был подобен солнечному лучу в тёмном лесу? Вот и я тоже, и посмотри, что случилось! А ведь мальчишка был так многослоен, подвижен, грациозен. Как… как элитный анчоус в океане банальности.
— Ты же говорил, что Локи упрямый самовлюблённый змей.
— Все мы змеи, — так несвойственно себе усмехнулся Один, поглаживая портрет его брата, играющего на лютне на фоне радуги, — просто Локи единственный, кто мог бы продавать свой яд в красивых флаконах и с автографом.
С минуту Тор так и стоял, немо лицезря эту воистину безумную сцену.
За то время, что он находился в тронном зале, его отец — тот самый отличавшийся истинно-королевским стоицизмом Один — успел:
а) отпить коктейль (Тор надеялся, что это коктейль).
б) кивнуть в ритм несуществующей музыке.
в) восхититься тем, как блёстки на портрете ловили свет.
— Ла-а-а-адно, — сбивчиво и нещадно резюмировал Тор и демонстративно отшагнул назад, понимая, что в этом зале и без него разворачивались события невиданных сюжетов.
Впрочем, имел ли он право осуждать отца или клеить на него ярлык поехавшего старика? Он потерял супругу, с которой разделил тысячу лет, и не успела боль от её гибели смягчиться, как его оповестили о кончине приёмного сына. Годы тоже брали своё: вкупе со всеми пережитками столь быстрая потеря сразу двух членов семьи могла не хило подкосить его.
Он имел право на скорбь, какой бы та ни была, и потому, более ничего не проронив, Тор неторопливо прошествовал к выходу… и остановился, услышав за собой голос Одина:
— И да, сын, у входа во Дворец Вечного Пламени стоит огромная статуя твоему брату. Лучше тебе не знать, что я с тобой сделаю, если увижу на ней хоть одну царапину!
* * *
Нет, конечно, Тор тоже тосковал по брату, и тоска эта воцарилась с той поры, как отец феерично изгнал его за бойню в Йотунхейме и отделил от Локи. Даже после первого предательства брата и последующего заточения в темнице ничего не исчезло, лишь добавилось разочарование, которое прилично утихло сразу после его жертвы в Свартальфхейме. Но то, как тосковал Один — это уже слишком. — Это ещё что?! — вспыхнул Тор, как только один из пробегающих гусей в венке бросил на него сердитое «га-га» за то, что он его чуть было не раздавил. Послышался звук лютни, и осознав, что дело совсем плохо, Бог Грома бросился вслед за гусиной ватагой. Ближе к сцене, к которой те так торопились, птицы синхронно загалдели, да не звериными голосами, а человечьими, потому что Тор готов был поклясться, что слышал из их клювов эпический монолог под названием «Ода Локи: обаяние, которого мы не заслуживали». Обойдя образовавшуюся толчею, гуси сноровисто взобрались на сцену и запели громче, привлекая внимание собравшихся асгардцев. Глаз Тора чуть было не дёрнулся, когда в играющем на лютне музыканте он увидел не только чёрный парик с длинными волосами, а ещё и рогатый шлем, который так обожал его брат ещё в детстве. — Опаздываете, — привлёк его укоризненный голос отца, обращающегося к стыдливо поёжившимся гусям. Тор стремглав повернул голову. Подумать только! Ладно ещё то, что в такое время, когда Асгарду позарез требовался мудрый правитель, Один улёгся на дорогой лежанке, пока две юные красавицы обмахивали его пальмовыми веерами, и смотрел глупое выступление, но он заставил гусей петь. И не просто петь, а скандировать имя Локи! «Он даже по матери так не убивается», — вспыхнул Тор. Хотя убивается — слишком громко сказано, особенно если посмотреть на то, как весело Один дирижировал свободной от золотой чаши рукой. — Отец, что происходит?! — наконец выпалил Тор, поняв, что это пора прекращать. Один, по всей видимости не ожидавший, что его старший сын находился поблизости, в тотчас же поперхнулся вином и нечаянно прыснул им в одного из гусей. Когда спиртной поток подошёл к концу, бедная пташка, замерев, где-то пару секунд молча стояла на своём месте, и только после рассекла образовавшуюся тишину коротким «га». Насилу слышно прокашлявшись, Всеотец на глазах у всех протёр залитые бордовым губы белоснежным рукавом. — А, Тор, вот и ты! — поспешил Один взять себя в руки и улыбнуться, как будто не он только что заплевал гуся вином. — Скурдж не сказал, что ты придёшь, и… — Да что это всё значит?! — перебил его Тор, взмахнув Мьёльниром, дабы расчистить сцену от гусиной труппы. — Поверить не могу. Пока Асгард нуждается в тебе, ты учишь гусей петь песни? — Нравится? — без капли раскаяния полюбопытствовал Один. — Вчера попросил придворного поэта придумать слова, сегодня уже исполнение песни. Завтра свяжусь с хореографом: будет целый балет с капибарами. Назову «Отражение Локи в серебряном кубке», но название может и смениться. Ну, Геральд! Давай, поклонись зрителям. Да извини, что этот старик тебя оплевал, ну! — Бред какой-то… — фыркнул явно не разделивший отцовский энтузиазм Тор. — Асгард сейчас… так, а ты что тут делаешь?! Зажатый двумя пышнотелыми девушками Вольштагг, секундой ранее абсолютно невозмутимо жевавший здоровенную ножку кабана, сразу вздрогнул и испуганно сглотнул. — Я… я… — неуверенно промямлил он под пристальным взглядом приятеля, как вдруг, взмахнув кушаньем, принялся яростно возражать против ещё не прозвучавших обвинений: — Я что, виноват, что Правитель Девяти Миров расставил стол такими вкусностями?! — Да, кстати, — вставил своё слово Один, да так, будто забыл о чём-то чрезвычайно важном, — мы с твоим другом решили открыть королевскую пекарню в честь Локи. Лозунг будет «Каждый круассан — с хитринкой». Вольштагг уже пообещал быть там завсегдатаем, а гуси будут исполнять у входа песню. — Локи-и-и-и-и, ты наш джем на сандвиче бытия! — согласно заголосил гусиный квартет. Поборов желание кинуть в них Мьёльниром, Тор собирался было оставить этот цирк. Да вот только старческий смешок разлёгшегося на подушках Одина немедля задержал его: — Иногда, сынок, чтобы сохранить Асгард, надо не только махать молотом, а ещё и петь с гусями.* * *
Как оказалось, всё намного хуже, чем Тор думал. Если же сначала можно было свалить на то, что отец (не)много тронулся умом от потери младшего сына или что у него кризис среднего века, то теперь ему следовало смело поставить диагноз, о котором ему как-то раз рассказала Дарси: беды с башкой. Потому что иногда выходки Одина никаким боком не касались Локи. К примеру, пару дней назад на кухне асгардского замка случился настоящий переполох. Как вскоре выяснил Тор, Всеотец отдал новый приказ: на завтрак подавать исключительно блины с нутеллой. Такой закон вызвал настоящую панику среди поваров («что такое нутелла?!»). В другой день Тор, проходя мимо ванной в самое что ни на есть на свете подходящее время, услышал, как стоявший перед зеркалом отец в полном одиночестве бодро проговаривал: «быть Одином или не быть — вот в чём вопрос». Порой Тор думал: а не вызвать ли целителя? Ещё сильнее он убедился в этом, найдя у Одина в записях — ну да, пришлось полезть в комнату отца, но он сам вынудил! — клочок бумаги с надписью «Праздничная неделя Локи. Часть 1. День 5: сражайся как лжец и жонглируй как бог». Ещё ниже: «Официально утверждено. С печатью и конфетти». И ещё ниже, мелким шрифтом: «Даже если ты не Локи, то не мешай другим быть им, Тор». «Я сойду с ума», — мысленно взвыл Тор, глядя на то, как асгардские дети выходили из недавно построенной королевской пекарни, уплетая булки в форме лица его брата. Он не знал, где сейчас находился Локи, но если он смотрел на всё это, то наверняка потешался над его страданиями с попкорном в руке. Или с блином в нутелле. Нет, так продолжаться больше не могло. Осознал это Тор неделю спустя: едва он отошёл от поющих гусей, как ему пришлось увидеть на том же месте целый спектакль. Главная — и единственная — сцена: умирающий Локи, сын Лаувейя и Фарбаути, и какой-то лысый пузатый старик, игравший Бога Грома. «Да откуда они знают, как всё было?!» — искренне изумился Тор, на которого никто и не обратил внимание. В один день, не выдержав, он решил положить происходящему конец: — Отец, ты сходишь с ума. Сказать Тор это решил, к слову, когда Один заполнял уже «Праздничную неделю Локи. Часть 2», и надеялся, что их последующий разговор спасёт от этого безумия если уж не Асгард, то хотя бы его нервные клетки. Один, восседавший на своём троне, деловито хмыкнул. На серьёзный разговор, видимо, надеяться не стоило. — Все мы сходим с ума, сын мой, просто кто-то делает это тихо, а кто-то громко. «Но ты-то — слишком громко!» — едва не проворчал Тор. Вздохнув, Всеотец отложил в сторону пергамент и, посерьёзнев слегка, — так, как он делал раньше — обратился к нему по-взрослому, всезнающе: — Когда умирает человек, Тор, остаётся боль и пустота, — разумно подытожил он, вальяжно спускаясь к первенцу, — но когда умирает Локи… остаётся театр. — Или хаос, — добавил явно не пылавший его энтузиазмом Тор. — Взрывы, может, обман ещё. Иногда даже всё сразу. — А разве это не очередная форма искусства? — добродушно улыбнулся ему в ответ Один сквозь седую бороду. — Не каждый ведь заслуживает, чтобы его смерть становилась сценой, а память о нём — целой пьесой… и рисунком на сладких плюшках. — Он сводил меня с ума. Постоянно, — закатил глаза Бог Грома. — И я никогда не знал, чего ждать от него. Локи всегда был бомбой замедленного действия. Один, которому оставалось всего пару шагов до него, не спешил с ответом. Губы его, скрыв улыбку, сжались в тонкую линию, а во взоре прошмыгнула толика грусти, так резко контрастирующая с тем былым настроем, которым он денно и нощно пылал. По тронному залу прокатился ещё один тягостный вздох. — Да, — неожиданно согласился Всеотец. — Именно поэтому его так не хватает. Ничего больше не сказав, не улыбнувшись ему, не бросив ни единой хвалебной оды его брату, Один развернулся и медленно прошагал к трону. Стоявший за ним Тор, забыв о недавнем негодовании, о планах прекратить всё это безобразие, заломил пшенично-золотые брови домиком. Всегда сильный, могучий в глазах народа и семьи, отец впервые казался ему столь сломленным. Словно доселе любая глупость, за которую он гневался, являлась лишь попыткой отгородиться от реалии, того, что после любимой жены ему так скоро пришлось потерять ещё и приёмного сына. Сжав руки в кулаки, Тор тут же их разжал. Выдохнув, он тяжело сел на ступени спиной к Одину. — Я тоже по нему скучаю, — наконец сознался он. И если не увидел, то услышал, как замер Всеотец. Ни шороха, ни сбитого дыхания — точно само время остановилось, не смея прерывать его исповедь. — И, знаешь… — Тор провёл ладонью по лицу, и каждое слово на ощупь напоминало взмах Мьёльнира. — Мне не хватает не столько его шуток или дерзости, а просто того, что Локи был. Где-то рядом, пусть и в темнице, но был. Он поёрзал, подслеповато уставившись в далёкий проём меж полураскрытыми величавыми воротами, как если бы норовил отыскать там чей-то силуэт. Никого, ясное дело. Пустота. — Я всегда злился, что он врёт, убегает, предаёт, — продолжил Тор, слыша, как Один подходил к нему, как аккуратно садился рядом, будто заинтересованный его монологом, — но всякий раз, когда он возвращался, я всё же чувствовал себя целым. Даже если знал, что он потом снова сбежит. Даже если снова подставит. Обманет и сожжёт весь Асгард, а меня попытается убить. Тор сглотнул. — А теперь… — протянул он, ненадолго замолчав и посмотрев на купол дворца, — теперь я возвращаюсь — и никого. Не с кем поспорить, не с кем подраться. И даже никто не скажет: «что, снова явился залатать то, что я испортил?» Конец фразы сопровождался демонстративным взмахом сильной ручищи. Один же всё молчал, внимательно слушая его, не смея перебить. Удивительно: столь сильных сантиментов по отношению к брату Тор себе ещё ни разу не позволил. Наверное, окажись Локи поблизости, он либо испугается такого поворота событий, либо сделает вид, что его сейчас стошнит. — Был бы Локи снова тут, — продолжил Тор, — и съязвил, как он обычно умеет. Сказал бы: «дурак ты, брат. Это всё очередной спектакль, а ты снова взял да купился». Один всё молчал, как далёкая звезда на бесконечном чернильном небосводе. С той минуты, как Тору вздумалось разделить скорбь по брату вместе с отцом, он не нашёл в себе сил произнести хоть что-то. Лишь его слабое дыхание подтверждало, что рядом с ним сидел некто живой, а не реалистичное изваяние, просто на этот раз, как он умел всегда, Всеотец предпочёл быть слушателем, а не комментатором. Неужто в этот раз сам Один воздержится от своих мудрых изречений? Но он, вздохнув, так и не сказав неспешно обернувшемуся сыну ничего, только щёлкнул пальцами… и теперь вместо Одина рядом с Тором сидел никто иной, как Локи. И нет, раскаяния на лице этого бесстыдника не было. Даже намёком. — Дурак ты, брат, — весело пробормотал Локи, для полной наглядности ещё и толкнув его кулаком в сильное кремневое плечо. — Это всё очередной спектакль и… что ты там дальше говорил? Однако теперь пришла очередь Тора молчать. Где-то с минуту он немо глядел на внезапно объявившегося и вроде как мёртвого брата… и тут же, заставив его лукавую ухмылку улетучиться, нахмурил брови.* * *
— А-а-а-ах, как же я устал, — пожаловался Фандрал по пути в Асгард. — Стареешь, приятель, — без зазрения совести хмыкнула Сиф, пряча меч в ножны. — А ведь раньше, бывало, мы намного дольше дрались, да ещё и с оружием похуже. Вольштагг, только доев семлу с одной из коронных фраз Локи Асгардского на тесте, чересчур громко похлопал себя по пузу. — Перекус есть. Так, что там на обед? — Надеюсь, не блины с нутеллой. Или хотя бы без поющих гусей, — незаметно для друзей сморщился Хогун. — Желательно, — согласно продолжила за него Сиф, — чтобы ещё и без других следов… — А-А-А-А-А-А-А-А! Не успела она договорить, как мимо них из замка молниеносно прошмыгнул в прямом смысле слова орущий на всю округу юноша. Спросить у самих себя, какая к Суртуру чертовщина происходила, никто из них тоже не успел, потому что следом за бедолагой со скоростью света полетел молот Тора. — …Локи, — наконец докончила Сиф, у которой дёрнулось веко от увиденного. — Это что, Локи?! — ошарашенно воскликнул глядевший вслед убегающему Хогун. Фандрал что-то промычал. — Единственный и неповторимый, — хмыкнул он. — И живой. Явно всё это время около нас околачивался, раз Тор на него «от радости» за воскрешение Мьёльнир пустил. — Что ж, — цокнул Хогун, — если погоня окончится успешно, нас ждут весёлые деньки. Как думаете, его снова посадят в темницу? Сиф же усмехнулась на это. Как ни странно для этой ситуации, весьма добродушно. — Смотрите на это с другой стороны, — предложила она, — теперь у Локи официальный рекорд: самый быстрый бегун от молота во всём Асгарде.
