heavily obsessed.

В холодной комнате было мало света и вещей. Стены и потолок были блеклого голубого цвета, едва уж отличимого от серого, пол был простым ламинатом, весьма пошарпанным, а на единственном окне висела странная кружевная занавеска, застиранная и, будто бы старая. Выглядит, как жизнь видавшая комнатушка? Правда, только вот она относительно новая. Ей всего год, если быть точнее. После подобной детали, вид помещения вызывает холод по коже и множество вопросов, но ответы на них не предоставят вам покой, а сделают лишь хуже.    Кровать, не особенно большая, была аккуратно застелена, но если глянуть на ее деревянные ножки, станет видно, какие они побитые, будто кровать часто перетаскивали или двигали, может, что то к ней привязывали.. или кого то? В изголовье красивое резное быльце, но ближе к длинным столбам, служащим второй парой ножек, в отверстиях резьбы все сбито и потерто, слез лак и кое где торчат маленькие щепки.. И что то блестит, тускло, едва заметно под кроватью. Цепи, наручники, и где то в куче с ними лежат веревки. Железо все в царапинах, слабые звенья наручников вытянулись, некоторые заменены, а около замков виднеются следы от зубов. Веревки выглядят лохмато и потерто… Все это уже на вид страшно и откровенно жутко, правда? А я напомню, что этим вещам не более года. Стоящий недалеко от кровати комод кажется более живым, но по надколам лака на краях ящиков и на рукоятках можно сказать, что закрывали его всегда спеша и жестоко. Что же такого могло происходить здесь, какие вещи лежат в тех побитых ящиках и.. кто же здесь живет?   Как можно было догадаться, комната пропитана тяжелой аурой насилия, сопротивления и жестокости. В квартире живет пара, некогда учитель и некогда его ученик. Все знают, что у Чэнь Тана слабое здоровье, а полюбивший его Хуа Поань заботится о нем. Каждый раз, стоит состоянию учителя ухудшиться, молодой человек заменяет его, со всей милостью и сердечной тревогой говоря “Сегодня сяньшену нездоровится, простите, я его заменю.” или “Не переживайте, я позаботился о нем, учитель отдыхает.” … В университете запомнили его очень характерным, но успешным студентом, после выпуска многие старые преподаватели шутили, что учителем он стал лишь головой, а душой все еще бунтарь. Картинка выглядит хорошо, не так ли? Но стоит рассмотреть ее поближе, еще разок и сначала.   Поаня боялись. Его доброжелательность никогда не внушала доверия, студенты и преподаватели не смели сказать чего то лишнего в присутствии Хуа, чувствуя мороз по коже. Те, у кого вел Чэнь Тан, ненавидели дни, когда этот страшный человек заменял его. Некоторые после его пар закрывались в туалете поплакать, главное беззвучно, иначе черт знает, что случится, услышь Хуа Поань чужие всхлипы после своей лекции. Никто не знал, правдива ли болезненность Чэнь Тана. Сколько бы ни спрашивали, ответов не получали ни от него самого, ни от его ученика, потому оставалось лишь надеяться, что все правда как и говорит Хуа Поань. Но все надежды тщетны, и думаю вы это понимаете.    Каждый раз, как Чэнь-сяньшен не мог провести урок - он был заперт дома, залечивая видимые следы насилия или серьезные травмы. На обозримых частях тела, таких как предплечья ниже локтя, шея выше середины, лицо — нет никаких следов или шрамов, но все, что скрывает одежда.. На спине, руках и ребрах виднеются ожоги в виде точек, больших и малых, а меж ними тонкие, ровные и аккуратные прямые шрамы. Хуа Поань тушил об его кожу сигареты, создавая узоры созвездий, а если нужны были звезды поменьше - пользовался спичками. Когда заканчивал выстраивать нужный узор - естественно он делал не все разом - он доставал скальпель из того самого комода и очерчивал соединения меж звездами быстрыми и ровными росчерками. Иногда он зажигалкой опаливал кожу вокруг “звезд”, чтобы та краснела, имитируя свечение, но больше ему нравилось аккуратно надавливать пальцем на свежие ожоги, после смотря, как побелевшая кожа становится снова красной. Сильнее распаляло только сдавленное мычание Чэнь Тана, не желавшего показывать, что ему больно. Зона около позвоночника была нетронута ожогами, но не оставалась пустой.   Хуа Поань имеет хороший контроль над своим телом. Вне приступов гнева или помутнений рассудка - все его движения очень точны.. и почерк у него был крайне аккуратным. Ко всему прочему, он был неплох в рисовании. К чему же подобное отступление? А имеет оно прямое отношение к тому, что же “украшает” спину Чэнь Тана, помимо ожоговых созвездий. Очаровательная и прекрасная цветочная лоза, каждая линия рисунка которой ровна и бесподобна.. - шрам от скальпеля. Того самого, которым он соединял звезды на коже. С одной стороны - выглядит и правда красиво, с другой - это было очень больно и долго. Где то на плечах и ключицах поближе к рукам вырезаны какие то слова, одни из которых - имя самого Поаня. Но на том красота закончилась, к сожалению. Синяки и гематомы, свежие шрамы и царапины от ногтей, натертая или содранная трением кожа в районе щиколоток, иногда подобные следы остаются и на запястьях. В особо жестокие дни отметины могут оказываться и на лице, на шее в виде синяков, покраснений, трещин на губах или в их уголках. Поань не сдерживает себя в издевательствах, терзая и обладая, не щадя своего учителя. Ему нравилось видеть, как этот твердый волей человек слабнет телом, но продолжает упираться, отводит глаза и намеренно остаётся нем.    Чэнь Тан отверг его. Ещё во время обучения юноша проявлял знаки внимания к своему преподавателю, но к этому не относились серьезно. Став старше, во время уж ближе к выпуску, Поань признался прямо, но Сяньшен не мог принять его чувства. Причины так и не озвучив, он избегал ученика по мере возможности, но ничего бы не случилось, останься все так. Поань не дружил со здравым смыслом. Его нормы морали были далеки от всеобщего понимания, а ценность чужой жизни или благополучие его не заботили. Он не брезговал никакими методами в достижении своих целей: влезал в драки ради получения уважения к себе, запугивал неудобных ему людей.. однажды, он сломал одному юноше ноги, чтобы он более не ходил на лекции Чэнь Тана, ведь профессор слишком любезно заводил с ним дискуссии. Угрожал парням и девушкам без разбора.. никто не осмеливался жаловаться на него старшим, ведь неудачные примеры у них тоже были. Этот мрак и ужас в человеческом обличии точно знал, что его обожаемый преподаватель очень заботится о всех вокруг, что ему было важно благополучие своих студентов, и что он в целом был очень правильным человеком. И это сыграло бесу на руку.    За месяц до выпускных экзаменов, ранним утром Хуа Поань поймал профессора в коридоре. Он за запястье оттянул его к стене в затемненный коридор у выхода на лестничную площадку, не полностью прижимая мужчину к стене. Они стояли к ней боком, юноша был за спиной старшего вплотную, когда через карман олимпийки едва тыкнул в чужой бок ножом. Он не угрожал жизни самого Чэнь Тана, он давил на него жизнями студентов, которые войдут в аудиторию.  – Я не боюсь ответственности, Учитель - сказал он, вкрадчиво понижая голос - а вот вам придется жить с тяжестью сожалений. - По лицу молодого человека расползлась неприятная улыбка, больше походившая на оскал. Он был серьезен и холоден в своих словах, от чего проходил мороз по коже. - Поймите, жизни этих ребят останутся на вашей совести, я сделаю это из-за того, что вы меня отвергли, не более. Стоит вам принять мои чувства, и никто не пострадает. Это ведь не сложно, верно? Чэнь-сяньшен, я же обожаю вас всем сердцем и душой, зачем же вы так со мной?   Сердцу не прикажешь, а разуму - вполне. Для Чэнь Тана Поань был дорог по своему, он искренне заботился и беспокоился о нем, видя его таланты и достоинства, зная его тяжкую судьбу. Стремления к достижениям были крайне похвальны, в личных диалогах и рассуждениях Хуа оказывался крайне интересным человеком, но его суть принять было кощунством. Профессор Чэнь не мог говорить о романтических чувствах к жестокому и безнравственному, и уж тем более к своему подопечному. Но, по всей видимости, выбора у него не было с самого начала. Если от него зависели жизни других людей - он не мог поступить иначе. Избежание потерь было так же важно, как и благополучие Поаня. Каким бы отвратительным он ни был на самом деле, Чэнь Тан все еще не хотел, чтобы его жизнь была сломана. Он думал, что согласившись сможет его исправить… К сожалению, поменялся лишь он сам.   В тот день он принял условия игры. Юноше хотелось немного красоты в этом театральном выступлении, поэтому, ровно после теста, Хуа поступил очень своевольно и, можно сказать, слишком смело: сдавая работу, он сделал предложение руки и сердца своему учителю. Другим в аудитории не было видно его лица, волосы хорошо прикрывали его профиль, но вот стоявшему за кафедрой Чэнь Тану.. Перед ним был юноша, стоящий на одном колене, он улыбался ему, озорно и, можно сказать, мило, но это лишь на первый взгляд. В выражении его лица был вызов, нет, приказ покориться ранее установленному уговору. Профессор коротко покосился на карман его кофты, пока изображал искреннее удивление, а после, натянув улыбку и прикрыв ее рукой, закивал молодому человеку в ответ. Издалека сцена казалась очаровательной, все знали, что к Поаню Чэнь-сяньшен относился по особенному с теплотой, от того послышались радостные крики и свист. По приходу домой ребята вспомнят, кто делал предложение их учителю и вздрогнут с ужасом, удивившись, что под эффектом неожиданности не заметили сути. Никто из них не будет достаточно смел возразить или показать недовольство такими взаимоотношениями, здоровье было каждому дороже “чужой постели”.   Время шло, а все сложилось не так ужасно, как все думали. Хуа Поань стал учтивее, вел себя так, будто его пора записывать в пример для подражания, показывал себя с той самой вменяемой и интересной стороны. Чэнь Тан тоже выглядел счастливым. Ему и правда было огромной радостью и облегчением видеть, что этот человек исправился. Юноша с гордостью носил кольцо на пальце, периодически поглаживая его, завороженно глядя. Часть его не верила, что получилось, но другая, кричавшая всегда громче, ликовала со словами “я знал, что мы добьемся своего”. К сожалению, уже изученный вами ранее трюк - это жалкая наружность. До выпуска Поаня, “молодожены” жили раздельно, лишь младший провожал профессора домой каждый вечер и таскал ему цветы в кабинет. За это время, найдя себе работу в подпольном клубе развлечений, занятым азартными играми и боями без правил, он неплохо заработал и купил квартиру, в которую они с учителем переехали в середине лета. Чэнь Тану было неведомо, чем занимался молодой человек, и он понятия не имел, что его ждет в этих стенах.    Их жизнь была тихой и аккуратной ровно полмесяца, а затем бесу стало не хватать простого присутствия мужчины в доме. Он предпринимал попытки приластиться, обнимал его за просмотром телевизора или невзначай пока тот моет посуду, помогал с делами и бумажками, которые сяньшен забирал домой, чтобы тот меньше уставал; поглаживал его вдоль ноги и по колену, сидя рядом и внимательно слушая какие то объяснения… Но оставался отвергнут.  – Я согласился на твой театр ради благополучия остальных, но я не принимал твои чувства всерьез.    Это звучало так холодно и больно, будто длинные иглы, пропитанные морозом, дрожью и слезами от ночных кошмаров втыкали в сердце, задевали легкие, мешая дышать. Каждый раз он останавливался, тихо сглатывая и сжимая зубы до писка в ушах. Ему хотелось получить этого человека, стать ему любимым, быть тем, о ком бы он заботился с искренней теплотой, на кого бы он смотрел с тем же обожанием, с которым сам Поань смотрел на него.. но не получалось. С каждым разом его отталкивали, и из раза в раз это становилось все невыносимее. Все мы знаем, что Хуа привык брать желаемое силой, что его разум не был ясен. Все мы знаем, куда это идет.     Вечером позднего августа, юноша курил на балконе, вглядываясь в свет фонарей и вывесок вдалеке. Последняя затяжка наполнила горечью лёгкие и обожгла горло,а за ней душа напилась зудящим нетерпением. Мерно выдохнув густой табачный дым, Хуа Поань кинул сигарету в небольшую урну, висящую на бортике балкона и зашёл обратно в дом. Все его тело будто жужжало и не давало думать о чем либо ином, кроме того, как ему не хватало Чэнь Тана рядом, как ему хотелось прикоснуться к нему не только через одежду. “Тебя не любят? Заставь, тело разуму указ”: именно с такой мыслью он нашел сяньшена в гостинной, убирающего книгу на полку. Комната освещалась лишь остатком света лампы на кухне и до полки едва доходило, в полумраке молодой человек смерил взглядом того, без кого, по ощущениям не мог жить. Он подошёл к нему, не пряча своих шагов, и подступил почти вплотную, аккурат как учитель развернулся к нему лицом. Старший едва дернулся от удивления, но не успел спросить, что хотел юноша, как тот заставил его в шоке потерять дар речи. Поань сгреб одной рукой мужчину в объятия за талию, прижимая к себе. В этом жесте чувствовалась теплота, некая обманчивая бережность и настойчивость. Свободной рукой он провел вдоль чужой, двигаясь от запястья вверх к плечу и поднимая широкий рукав футболки. Освободив себе место, наглец пригнулся, оставляя поцелуй на предплечье, на самом плече, на шее и, проведя носом по щеке, короткий оставил на губах. Все происходило так плавно и быстро, что лишь после последнего касания Чэнь Тан одернулся стараясь отпихнуть от себя бесстыдного ученика, но попытка была тщетной: чем сильнее он пытался оттолкнуть его, тем сильнее его прижимали к себе, сжимая пальцы на плече. Взгляд Хуа Поаня был прямым и темным, он внимательно, даже нет, пристально смотрел в глаза своему преподавателю, ясно давая понять, что не отпустит. На его лице смешалось так много эмоций за раз, настойчивость на грани упертости, невысказанные желания и сожаления за них, решимость и обречённость сдаться своим прихотям.. Чэнь Тан не мог до конца понять, он видит а том больше непреклонно-приказного тона, или отчаянно-разочарованного. Молодой человек долю мгновения осматривал чужое лицо, исполненное протеста, а после, проигнорировав целый спектр эмоций мужчины, отпустил его несчастное плечо, вместо того кладя руку на затылок и притягивая к себе, смыкая свои губы с его. Целуя и отнимая воздух у Чэнь Тана, он предотвращал его побег, зарываясь пальцами в волосы и сжимая их, в какой то момент слишком сильно, что его ушей коснулось тихое короткое мычание. Учитель жмурился, боль, ощутимая на чувствительной коже рефлекторно выбила слезы из глаз и они, слегка отражая свет кухонных ламп, редко скатывались по щекам, струшенные дрожащими ресницами. Легко прикусив старшего напоследок, Поань отстранился, давая ему вдохнуть. Чувствовать царапание, удары на спине через одежду было чем то впечатляющим, но влажные дорожки от слез.. ох, они подействовали на него еще лучше. Никаких размышлений - только бережное сцеловывание соленых следов с лица, такое нежное и трепетное, что чувство упертого удержания на миг прекратило ощущаться.    В тот вечер Чэнь-сяньшен не мог избежать того, чего Хуа добивался, по собственным ощущениям, так давно. Отделаться от него вышло лишь как тот уснул, но блаженный отдых не настиг пострадавшего. Дрожа, он закрылся в ванной, включил чертовски горячую воду в душе и сел под него, обняв колени. Жгучая боль преследовала его тут и там, следы от укусов, засосы остро реагировали на воду, омывающую его целиком. Мышцы тянули, все подряд, руки и ноги трусились даже так, сидя, и самое противное - ощущение чистоты не приходило, сколько бы вода не стекала по нему, сколько бы раз мыльная пена не прикасалась к коже. Ему было страшно. Откровенно ужасно находиться даже в поле зрения того, кто был его настолько сильнее, что мог делать все, что захочется с ним и его телом. Чэнь Тан вырывался, кусался и царапался, вертелся и не давался, но от того делал лишь себе хуже. Все кадры этого ужаса по очереди сменяли друг друга, заставляя мужчину впадать в немую панику. Он был беспомощен. Все, что бы он ни делал - этому монстру в человеческой коже.. нравилось. Он даже умудрился пару раз нехило двинуть ему, рукой, ногой - не важно, ведь его это только раззадоривало. И пока один в беззвучной истерике чувствовал себя грязным, ненавидел себя за то, что допустил такое и не хотел прикасаться даже сам к себе, другой блаженно спал с пониманием того, что может взять силой. Где то под негой сна, сознание Поаня усваивало информацию о его превосходстве, мол, тебе не нужно ждать разрешения, ты можешь просто брать.    На утро он обнимет и поцелует в шею учителя, варящего кофе, и тот вздрогнет, но промолчит. Голос осел слегка от произошедшего, да и не хотелось давать этому отвратительному человеку хоть что либо - все ведь сойдёт за сладкую конфету. Нежность со стороны насильника никогда не будет успокаивающей. То, как он сейчас ластится, гладит, бережно обходя пострадавшие места - все заставляет лёгкие чуть ли не слипнуться, а позвоночник напрячься. Сейчас юноша заговаривает с ним практически мурча, зарывается носом в волосы на макушке.. А в памяти воскресают моменты, как он наматывал их на руку, сжимал до острой боли. Сейчас он выглядит как партнёр, любящий и осторожный.. А на самом деле он - ничем не лучше мучителя, который в неволе держит свою жертву, издеваясь над ней, как пожелает. К сожалению, Чэнь Тан тогда не представлял, что это будет самая ласковая ночь в его жизни, в отличие от того, что опробуют на нем позже.    Постепенно Хуа Поань стал играться. Для него более не существовало препятствий, ограничивающих желаний… Вначале это было что то, сравнительно, безобидное: игры с температурой, в роде воска и свечей, связывание глаз, рук. Он даже забавлялся с разными узорами шибари, когда Чэнь-сяньшен особенно уставал и не имел воли брыкаться. Мы, естественно, умолчим о том, что усталость его не была естественна. Но после интерес его отходил все дальше от разума. Веревки сменились наручниками и кожаными ремнями, для красоты и эстетического звона в дело пошли цепи, приобретенные в строительном магазине. Ему стало не интересно время от времени прибегать к запрещённым веществам, чтобы держать учителя в покое, ему нравилось видеть как он, вырываясь, намеревался пнуть его или ударить. Жаль только, что в своих тщетных попытках он сильно натирал себе кожу. Когда после всего Поань смотрел на совершенную работу, он был собой доволен, но всматриваясь в детали и повреждения, ему становилось жаль любимого, и он, как воплощение нежности и беспокойства, заботился о его теле, подходя к вопросу лечения ответственно. Если Хуа не переполняли эмоции, то на время залечивания Чэнь Тана могли оставить в покое. Желание оставаться нетронутым приводило к намеренному самоповреждению в процессе, от чего вскоре его лишили привилегии покоя.    Воля к жизни и свободе у старшего была подобна вечно горящему огню. Он всегда находил в себе силы хоть как нибудь упираться, пусть и не выходило из того ничего. Моральные принципы и блеклая надежда на просветление чужого рассудка не давали ему предпринимать более радикальные меры или выносить эту личную трагедию за стены квартиры. Или все же было что то еще? Было. Помните ведь, как Поань заработал на квартиру? Связи в преступном обществе остались, группировка, державшая подпольные развлечения, была достаточно большой и, естественно, обзавелась связями в полиции. Проще говоря, даже если бы Чэнь Тан подал заявление - его бы и рассматривать не стали. Потому оставалось бороться самому. Борьба эта, правда, зрелищем была кошмарным. Всякий раз, как только Хуа собирался снова поиздеваться над учителем, первой реакцией автоматически становилась истерика, трудно удерживаемая внутри. Приступы паники от нежелания повторять все по кругу сводили с ума, к сожалению, становясь усладой для глаз младшего. Чэнь-сяньшен ненавидел издавать хоть какие либо звуки в присутствии Поаня, любой всхлип или неосторожный скулеж позже будет преследовать его в кошмарах, но как же жаль, что их держать их при себе будет становиться все труднее и труднее. Все было настолько запущено, что любое резкое движение со стороны юноши заставляло дергаться и пытаться не сжаться в клубок. Оставалось только поражаться, каким образом он на людях сохранял привычный вид.    Разгон у истязаний набирался достаточно быстро. Однажды вечером по телевизору шла передача о звездах, об исследовании ночного неба и об особенностях расположения созвездий. Найдя это очень красивым и завораживающим, Поань не мог перестать думать о том, что услышал. Отойдя покурить во время рекламной паузы, молодой человек поднял глаза к небу. Ночь была ясной, звезды были так хорошо видны и.. “озарение” настигло его. Первым, захватывающей дух, чем то стал для него именно Чэнь Тан. Странное переплетение мыслей в голове привело к тому, что он, пребывая в некотором забытии, начал свою традицию вырисовывать созвездия ожогами. Хуа не помнил, как вышел с балкона, держа в руках наполовину лишь выкуренную сигарету, как он зажав ее в зубах и частично ограничивая дымом себе обзор, почти сорвал с учителя кофту и вжал его лицом в диван. В памяти осталось лишь то, как он, смерив взглядом чужую спину, затянулся в последний раз да под мерный выдох вжал бычок в кожу, задумчиво смотря за тем, как тление прекращается, а кожа вокруг стремительно краснеет. Это было больно. Очень. Ученик коленом зажал ему руки за спиной и придерживал за шею, от чего оставалось только впиваться ногтями в ладони и вертеть плечами по мере возможности. Болезненные стоны были поглощены мягким поролоном, к счастью для пострадавшего. Позже, он конечно ударит младшего звонко по лицу, но расплатится за это почти сразу. Пока выбивал из преподавателя слезы, Поань любезно поведал о своей затее, будто мурлыча спросив “Нравится?”, но ответа не получил, озвучив его самостоятельно. – Конечно вам нравится, как же может быть иначе.   Позже приблизительно так же появятся идеи для “росписи”. Наткнется на рекламу тату-салона, увидит красивый эскиз или еще чего - да сделает сам. Со своими экспериментами в области развлечений с чужим телом он хорошо научился останавливать кровь, узнал оптимальную глубину и направление пореза для того, чтобы остался шрам и даже обзавелся пудрой для косметического шрамирования, чтоб наверняка. Естественно, в ходе такой жуткой забавы, руки приходилось об что то вытирать. Хуа терпеть не мог перчатки, ему хотелось ощущать все как можно точнее, чтобы тепло крови оставалось послевкусием на ладонях, чтобы пальцы слипались в ней, а если высохнет, кожу стягивало слегка. Как же ему нравилось позже отмывать руки в ванной, глядя на красные разводы в белой раковине, как красное марево стекает с пальцев и оставляет их чистыми… Ближайшим вариантом всегда было постельное или.. шторы. Последние страдали, если он отходил взять что нибудь еще, забыв обтереть руки перед тем. Естественно, отстирывать эти следы позже юноша тоже очень хорошо умел.   Время шло, комната Чэнь Тана постепенно пустела. Лишняя мебель мешала Поаню, в ней можно было что то спрятать или повредиться об нее, ежели дело дойдет до драки. Когда в ней остался лишь минимум необходимой мебели, младший был наконец доволен. Круговорот травм и исцелений не знал себе конца и постепенно Чэнь Тан исчерпал себя. Хуа потребовалось чуть более года чтобы полностью погасить этого человека. Утомленный постоянной безрезультатной борьбой он перестал сопротивляться совсем. Отвращение уже въелось ему в кости с такой силой, что он перестал смотреть на себя в зеркало более пары секунд из чистой необходимости проверить свой внешний вид. За столько дней проведенных  в обществе этого человека он не раз глубоко задумывался  о том, как он вообще себя чувствует? Он успел прийти к выводу любви, ненависти, тошноты и неприязни к своему ученику, успел осознать и отвергнуть нездоровую привязанность, принять безысходность и невменяемость младшего. Чем дольше он смотрел на него со стороны, тем больше ему становилось жаль. Жаль его, сошедшего с ума, жаль себя, искалеченного и морально изничтоженного. Вдруг, если бы он обратил внимание на его наклонности еще тогда, когда они были едва заметны, и предпринял меры - все сложилось бы иначе? Вдруг, если бы он не был таким чрезмерно правильным и его собственная симпатия обрела выражение раньше, чем Поань стал таким и в итоге признался сам, то оба были бы куда счастливее, то все обернулось бы хорошо и никто бы не пострадал? Все это давило на Чэнь Тана каждый раз, как он просто закрывал глаза на несколько мгновений дольше обычного, как юноша снова прикасался к нему, не важно с какой целью.   Он более не мог выдержать это. Ничего не изменится, такого варианта не существует, а жить в сожалении было бессмысленно и буквально больно. Телесные раны затягивались после нанесения,  а вот душевные - никогда. Выход у него был один. Дорога в один конец. Хуа не было дома, он заменял в университете сегодня, на шее с прошлой ночи красовался красный след от веревки, такое показывать точно было нельзя. Мужчина стянул себя с постели и дотащился до комода. Там всегда лежало что нибудь, чем можно было “угомонить” при желании. Крохотная баночка, полная таблеток, так удобно лежала в руке, особенно когда, с глухим звуком открывшись, она высыпала все содержимое в рот преподавателю. Чэнь Тану пришлось прожевать все, чтобы проглотить, а после запить… Коньяком. Как то раз Поань принес бутылку домой - Чэнь Тану передали подарок чьи то родители, не зная, что тот не пьет. Он помнил, как младший хвалил подарок, рассказывая что то о дороговизне и высоком качестве, сожалел, что его драгоценный учитель даже не притронется к спиртному. Сейчас было не важно, что он там говорил. Бутылку открыли некрасиво, криво срывая этикетку, ножом доставая пробку, а после безо всякой культуры распития прям так, с горла, вылили в себя. Горло и рот жгло спиртом, вкус был отвратительный: такая горечь точно Чэнь Тану была не по душе, не зря отказался пить. Поглощать эту дрянь большими глотками было сложно и неприятно, но кто бы обращал на это внимание сейчас. Всадив практически половину содержимого пузатой бутылки, сяньшену резко поплохело. До этого ощущение головокружения и тошноты потихоньку нарастало, чтобы ударить по нему, внезапно усиливаясь. В попытке добежать до ванной, он перецепился и упал на коврик, что не особо смягчил ощущение кафеля под коленями. Благо, до унитаза он дополз, иначе рвота с пеной оказалась бы на полу и впиталась в хорошенький белый коврик. Полулежа, практически повисая на сидушке лицом внутрь он и оставался, пока его жестоко трусило. Крупная дрожь постоянно провоцировала усиление острой головной боли, ко всему прочему уж точно не делая лучше режущей боли в животе. Пока целый ворох различных болевых ощущений заставлял мужчину пожалеть о своем решении, он не особенно плавно терял ощущение себя, своего тела, за исключением боли, а пространство вокруг него теперь воспринималось не более, чем аморфная неизвестная масса. Дышать было все труднее и труднее, сердцебиение гулким эхом в ушах отбивало бешеные ритмы, которым до ровных было крайне далеко. В перерыве между рвотными позывами было совершенно не до дыхания…    Этот кошмар чудовищной передозировки продлился полчаса перед тем, как организм был истощен окончательно. Уже не выворачивающийся наизнанку и едва ли дышащий, Чэнь Тан сполз безвольно напол, глухо стукнувшись головой о стену рядом. Примерно в этот момент Хуа Поань вернулся домой. В квартире было слишком тихо, а в комнате учителя - пусто. Когда он не нашел его ни у себя, ни в гостинной или на кухне, молодого человека захлестнула паника, моментально перетекающая в злость. До того, как заглянуть в ванную, он выглянул с балкона, проверить, не выпрыгнул ли тот, и думал обрадоваться, не увидев на тротуаре труп или следы крови, но сюрприз ждал его совершенно не там. Открыв дверь в последнее непроверенное место, Поань замер на секунды три, увидев старшего на полу, даже не дышащим. Рванувшись к нему, он первым делом перевернул его на спину, бегло осматривая и слегка тормоша за плечи, намереваясь разбудить.  – Учитель?! Учитель, это не смешно проснись, мать твою! - звонкая пощечина отскочила от кафельных стен. Голос его был полон страха, или даже ужаса, искреннего негодования, перерастающего в ярость. Слезы сами собой собирались в уголках глаз, замыливая обозрения и противно щипая, нос тоже стал неприятно зудеть, предательски мешая глубоко дышать. - Чэнь Тан, ублюдок, что ты натворил?! Тварь, долбанная подстилка, как ты посмел закончить свою собачью жизнь?! Кто дал тебе разрешение, с каких пор ты можешь решать, что с собой делать??   Ругательства между спазмами всхлипов так и рвались наружу в этой неудержимой истерике, пока весь мир Поаня переворачивался с ног на голову, а обломки прежнего бытия, падая, пронзали его насквозь. До боли скрипя зубами и ненароком раскусывая себе губы в кровь он намотал и сжал чужие волосы в кулаке, и, сцепив пальцы на предплечье преподавателя, поднял его, волоча к зеркалу. Оперев его на шкафчик и умывальник, по совместительству, он сунул его лицо поближе к отражению. – Открой глаза и посмотри на себя, мразь! Давай! - с легким рыком выпалил он. - Посмотри какое ты ничтожество! Ты думаешь, что сможешь вот так убежать? А. Черта. С два!    На каждое выдавленное сквозь зубы слово он ударял его лицом об зеркало, и каждый раз сильнее. До последнего удара стекло не поддавалось, но к третьему столкновению со лбом мужчины сильно треснуло, оставив небольшую рану на коже. Еще раз десять, может, разрываясь в гневных криках со слезами, Хуа Поянь ударял Чэнь Тана об это зеркало, разбивая его сильнее. Нос у бедолаги был сломан, лоб и щеки рассечены, кровь размазана по лицу и несколько по стеклу, забиваясь в трещины. Как только голос впервые надломился, захлебнувшись рыданием, юноша обратил внимание на то, что сделал. Рука, которой он держал его за волосы, дрожала от напряжения. Пришлось моргнуть пару раз, расчищая обзор. Задыхаясь в одышке, он только и мог, что повторять простое “что же я наделал?”. Ослабив хватку он взял Чэнь Тана бережнее, насколько это было вообще возможно, и, вот так придерживая да едва обнимая, опустился вместе с ним на пол. Тремор в руках не унимался, когда он гладил его, убирал прилипшие волосы с лица и рукавом белой рубашки вытирал кровь, точнее, разматывал ее по коже. Дрожащим шепотом он повторял “все будет хорошо, подожди немного” и “прости пожалуйста, я не хотел”. Последнее так часто повторялось, что он утратил значение каждого слова, бездумно повторяя набор букв по порядку. Он даже не вызвал скорую. Даже не принялся оказывать хоть какую то помощь. Его разум был не способен обработать такие шокирующие события, потому ему пришлось чувствовать, как остывает труп так горячо любимого человека, не в силах сделать что либо стоящее для улучшения ситуации.    Тогда он просидел с ним до следующего утра. В его голове, сердце и черной душе осталась только пустота. К тому моменту его лицо перестали искажать эмоции, а слезы прекратили течь. Именно в таком отрешенном состоянии он постепенно выжал из себя немного нервных смешков. Неустойчивая улыбка растянулась по лицу, когда он, аккуратно оставив старшего на ковре, поплелся на кухню, обратно вернувшись с ножом. Тот самый ножик, которым он когда то угрожал учителю в стенах университета.. Сев на колени рядом с бездыханным телом, он снова заговорил осевшим голосом, закатывая рукав испачканной рубашки.  – Учитель, подожди меня чуть чуть, да? Ты никуда.. от меня не денешься.. А я никуда не уйду от тебя, хорошо? Пусь нас.. свяжет сама судьба. Пусть мы встретимся еще раз… Пусть мы.. встретимся снова..   Повторяя всякий символический бред он приоткрыл трупу рот и вспорол себе руку, позволяя крови стекать внутрь, окрашивая попутно губы и немного проливаясь мимо. Пока одну руку он использовал как чертов ритуальный кран, молодой человек поднес испачканный нож к шее.  – Я так сильно любил вас, Учитель.. и буду, даже в другой жизни.. даже если вы снова.. не полюбите меня в ответ.    Свою клятву он скрепил жизнью, разрезав себе шею, быстро и ровно, как когда то соединял ожоги скальпелем.    Их позже найдут соседи, обеспокоенные открытой нараспашку дверью. Их кремируют вместе и сохранят в одной вазе по просьбе дружков из преступного мира. Ваза будет стоять рядом с другими покойными бандитами и их женами, которых ценили. Может, где нибудь в другом мире их история не будет такой трагичной. Может, где то в другом времени их конец не будет прахом в одной вазе, а счастливой смертью от совместной старости… Может быть где то, но не здесь.