***
4 ноября 2025 г., 15:04
Супергеройство всегда находилось в серой зоне с точки зрения закона.
С учётом того, что Угорь отсидел за кражу, серая зона была прогрессом.
***
Присоединение к Лиге Справедливости имело свой мотив — без этого он бы даже не подумал о том, чтобы сотрудничать ещё и с обществом героев, упаси Господь. Контрактов с городом было более, чем достаточно: во-первых, он успокаивал свою совесть тем, что, помимо безвозмездного спасения людей и борьбой с суперзлодеями, занимался ещё и ликвидацией последствий катастроф и кризисной логистикой (что с его способностями казалось до преступного лёгким), во-вторых, всё-таки зарабатывал деньги на супергеройстве. С этической точки зрения, это было не совсем по-супергеройски. Медийный образ в этой сфере сложился давно, и, даже если 99,9% линчевателей (а кем они ещё были?) предпочитали анонимность и тайну личности, редко специально приходя в официальные медиа и тем более ещё реже давая интервью, большинство из них придерживалось этого образа. В каком-то смысле, образ даже был выгоден: люди ожидали от них строгих моральных принципов и более охотно позволяли себя спасать. Патрик прекрасно умел играть на публику. Пластикмен сотрудничал с городом (разумеется, в качестве внештатного консультанта, он же не идиот раскрывать свою личность таким образом) и даже зарегистрировал свой товарный знак, деньги с которого шли даже не ему в карман, а на благотворительность. Нет, какой-никакой процент от собственного мерча Патрик всё же получал, но в целях сохранения конфиденциальности и тайны собственной личности торговый знак Пластикмена был зарегистрирован на Вузи — вот тут общеизвестный факт дружбы Винкса с Пластикменом выступал в качестве положительного пиара. Пришлось, конечно, постараться с сохранением собственной тайны личности, тем более, город, технически, не имел права принимать контракты, подписанные супергеройским псевдонимом, но мэр был готов закрыть глаза на это безобразие — тем более, Пластикмен не требовал деньги за спасение города. Это было бы верхом свинства, во-первых, а во-вторых, могло классифицироваться как шантаж. Патрик, когда-то вор и преступник, прекрасно знал, как работает репутация, и вот этот случай точно бы не пошёл на пользу Пластикмену. Лига Справедливости являлась в этом плане новой единицей на политической арене. Её существование кардинально переворачивало с ног на голову до этого практически параноидальное избегание супергероев властей. Понять их было можно, как и правительство: с их точки зрения идиоты в странных костюмах и с суперспособностями (или с деньгами, как Бэтмен или Зелёная Стрела) творили самосуд, и эту нелегальную деятельность требовалось пресечь — в крайнем случае, контролировать этих людей, ведь их способности могли быть невероятно полезны. Супергерои, не будь дураки, тоже прекрасно понимали шкурный интерес правительства по отношению к собственным способностям и деятельности, и скрывались. В этом плане Лига Справедливости предлагала защиту. Её спонсировали, и щедро, и она была своеобразным заявлением всем странам мира. Никто не мог оспорить тот факт, что у Большой Тройки были сила и репутация, позволяющая им защищать не только собственную тайну личности, но и тех, кто готов был сражаться на их стороне — или хотя бы быть временными союзниками. Пластикмен не собирался присоединяться в качестве члена, но сотрудничество его вполне устраивало. Всё изменил тот факт, что началось судебное разбирательство по поводу незаконного заключения Вузи в психбольницу, и вот здесь тот факт, что за Пластикменом стояла такая сила, могла бы склонить чашу весов в их пользу — когда дело касалось его единственного друга, Патрик был готов отбросить собственный комфорт, здравый смысл, осторожность и все те жалкие крохи моральных принципов, что у него появились за непродолжительное время супергеройской карьеры. Он не был хорошим человеком, но Вузи был, и Вузи заслуживал гораздо лучшего, чем всё время носить на себе клеймо душевнобольного. И по поводу своих намерений Пластикмен был предельно честен. В многом ещё потому, что он не был готов узнать, как Большая Тройка отреагировала бы на обман. Но в итоге всё получилось даже лучше, чем он думал. Помощь Бэтмена в деле Вузи была неоценима, и Патрик на коленях был готов ползать перед ним за всё, что тот сделал для его друга. Патрик плакал, как ребёнок, когда услышал вердикт суда, и его успокаивал улыбчивый и счастливый Вузи, хотя, по идее, всё должно было быть наоборот.***
Легко было чувствовать духовное родство с Бэтменом. Супергеройство всегда относилось к ярким людям со взрывным появлением, и Бэт выделялся среди всех этих порой кислотных цветов своим стоическим присутствием и радикально чёрным костюмом, тактически проработанным до мелочей. Патрик клялся, что даже смешные ушки летучей мыши на шлеме костюма имели какое-то своё стратегическое назначение, но он не был готов об этом думать. Как бы то ни было, среди типичных супергероев Патрик чувствовал себя не слишком хорошим обманщиком с чувством юмора, что казалось окружающим немного более чёрным, чем сам Патрик имел в виду. Жители Кол-сити в этом плане были шутниками, гораздо более жестокими, чем он сам, и до встречи с Флэшем Патрик искренне считал себя героем рейтинга E For Everyone. Суть мерча заключалась в том, что эта яркая резиновая игрушка Пластикмена в первую очередь должна понравиться детям, и до этого Патрик и не думал, что, вообще-то, некоторые его слова следовало бы подвергнуть цензуре. Дети, впрочем, и так были в восторге, и у Патрика были более серьёзные проблемы, чтобы думать о необходимости цензурирования собственной речи, если они с Вузи хотят продолжать продавать игрушки и не переходить на гораздо более взрослую аудиторию, которая, упаси Господь, потребует от них вибратор. Патрик до сих пор не мог отойти от подобных товаров с символом Супермена (чему сам Супермен точно не был рад), и не хотел себе такой же судьбы. Он же рястягивается во все стороны, его правило 34 и так не щадит. Как бы то ни было, Бэтмен веделялся, но сосуществовать с ним было легко. Он, конечно, требовал от коллег компетенции и немного думать в некоторых обязательных ситуациях, но всё это было вполне по силам идиотам в костюмах — без этого они бы не смогли так долго скрываться от властей. Ничего запредельного в требованиях Бэтмена не было, и запредельную планку качества Бэтмен ставил только самому себе и ещё немного Супермену — Чудо-Женщина в этом плане была идеалом, и к ней у него вопросов не было. Патрик хотел бы увидеть человека, который сомневался бы в способностях Чудо-Женщины, потому что всем, имеющим хоть каплю мозга, эти способности были очевидны. И помимо компетенции Бэтмен был также пропитан духом собственного города, поскольку преследование, тотальный контроль и шантаж в Готэме можно было считать вежливостью. Патрик знал, о чём он говорил, поскольку сам в Готэме родился и провёл свою незабываемую юность. Раскрыл личность Бэта он практически случайно. Справедливости ради, Бэт сильнее всех заботился о собственной конфиденциальности и, следовательно, был лучшим в сокрытие своей личности. По Лиге ходили анекдоты, что Бэтмен знает личности всех остальных, но никто не знал личности самого Бэтмена. Супермен мог бы, видимо, в первую встречу посмотреть, кто скрывается под маской, но из чувства благородства позволил Бэту сохранить инкогнито, а там уже сам Бэт позаботился об этой лазейке. Слушать о том, как Бэт вербовал оригинальный состав, было уморительно. Из-за своего обширного опыта общения с готэмцами Патрику, например, было известно об их искажённом представлении о безопасности, самообороне и преследовании, так что его самого методы Бэта не удивили вообще, несмотря на то, что обычно смущали менее опытных коллег Бэтмена. Их понять тоже можно: когда вас преследует огромный мужик в костюме летучей мыши, как-то не задумываешься о его благих намерениях. Бэт защитил себя со всех сторон, и единственная лучшая догадка Патрика о том, откуда у него все эти гаджеты, заключалась в том, что у Бэта был спонсор. В каком-то смысле, он угадал.***
Создай план, защищённый от идиота и гения, как говорится, и Вселенная просто создаст ещё большего идиота, и гений не понадобится. Патрик в этом плане, вопреки расхожему мнению, идиотом не был — Патрик был ситуативным дураком, потому что решил потворствовать собственному азартному любопытству. Всё началось со счетов за электричество.***
Бэт — это Брюс Уэйн. Брюс, мать его, Уэйн. Патрик никогда не чувствовал себя таким глупым и таким умным одновременно. Головоломка была так проста, что Патрик задавался вопросом, как так вышло, что никто раньше не догадался? В этом, конечно, был свой резон. Бэтмен был гениальным актёром, и теперь, сопоставив факты, он в этом не сомневался. Всё началось со счетов за электричество. В Готэме все знали, несмотря на отсутствие внятного источник этих слухов, о том, что у Бэта есть какое-то супергеройское логово. Вузи как-то спросил его, когда Патрик пересказывал ему очередную пачку бреда в качестве анекдотов на ночь, разве не должно это суперлогово потреблять кучу электроэнергии? Патрик задумался. И правда. Вычислить то же супергеройское логово у Зелёной Стрелы в Стар-сити было преступно легко как раз таки из-за того, что Оливера Куина мало волновали счета, которые он мог себе позволить платить. Многие суперзлодеи тоже этим грешили: всякие там логова, скрытые или нет, обычно потребляли кучу ресурсов, не только электричество, и вычислить их можно было либо по чёрным дырам потребления в системе, либо по едва замаскированным ямам. И вот, Патрик решил взглянуть. Себе он тогда сказал чётко, что не собирается лезть в тайны Бэтса, ведь тот помог ему с Вузи, и было бы верхом свинства отплатить ему этим. Но Патрик взглянул. И не нашёл, как ни странно. Одеяло потребление Готэма было типичным, даже более, чем типичным: с типичными потреблениями преступников, мафии и миллиардеров. У того же Брюса Уэйна поместье потребляло столько, сколько мог бы потреблять этот огромный дом, плюс подогрев бассейна, не больше, но и не меньше. И вот тогда взыграло любопытство. И Патрик стал копать, практически забыв о своём решении не лезть. Ну и, докопался. В его защиту, Патрик не думал, что Бэт воспримет это как-то негативно. Сам Бэт раскрыл личности своих коллег в качестве демонстрации собственных навыков, а не из-за злорадства и мнимого превосходства, как многие явно думали. Чужие секреты Бэтс держал близко к телу, как и свои собственные, и можно было быть уверенным, что от него уж точно не стоит ждать подлянки в виде раскрытия тайной личности героя общественности. И, ну, Патрику придётся подойти к Бэту с тем, что он раскрыл личность того из-за глупого спора, не так ли? Нельзя было держать это при себе, поскольку Бэтмен, готэмец до мозга костей, воспримет это, как заявление враждебных намерений: по логике Готэма, если ты не сказал мне, что раскрыл меня, значит, ты расскажешь кому-то другому. Патрик точно не собирался быть врагами с Бэтменом, он же не идиот.***
Проще, конечно, было сказать, чем сделать. И дело было даже не в отсутствии случая. Дело было в том, что это, чёрт возьми, был Бэтмен, и он помог Вузи, а Патрик, последняя свинья, раскрыл его личность из-за своего азарта. Нельзя было отрицать, что в его намерениях было что-то более тёмное (люди не становятся преступниками без чего-то тёмного в своей мотивации), и знание секрета Бэтса разливалось чем-то вроде горького вкуса притворной власти на языке. Знание о том, что слабая, но точка влияния, на человека, способного превратить его жизнь в ад или воздвигнуть его на вершину, будоражило, пусть и соседствовало со священным ужасом. Но он взял себя в руки. Видит Бог, у него была сила воли — даже если сам Патрик в этом часто сомневался. Они остались одни в конференц-зале, Патрик убедился в том, что Супс был на Земле, и он попросил Бэтса о личном разговоре, так что отступать было поздно. Патрик глубоко вздохнул и протянул руку для рукопожатия. — Приятно познакомиться, Брюс Уэйн. Меня зовут Патрик О'Брайан. Господи, какая же у него невыразительная маска. Спустя одно мучительное мгновение, когда Патрик уже начал сомневаться в собственной догадке (было бы, кстати, невероятно смешно, если бы он действительно ошибся), когда Бэтс протянул ему руку в ответ. — Приятно, — отозвался тот.***
Не то, чтобы их отношения сильно изменились после этого случая. Изменения, конечно, были: кажется, факт, что Патрик всё же смог его раскрыть, повысил его в глазах самого Бэтса, и теперь тот любил проверять границы его интеллекта, смекалки и ситуативной осведомлённости, подкидывая головоломки на планшет во время встреч. В первый раз Патрик решил её за один сеанс, сдав Бэтмену после совещания, как школьник с домашкой, и с тех пор это стало что-то вроде традиции. Было приятно чем-то занять свой мозг, когда тема не требовала его безраздельного внимания, и было приятно ощущать такую странную связь с одним из самых загадочных членов Лиги. Ни он, ни Бэтс не спешили выставлять их новую динамику на показ, хотя Патрик подозревал, что Чудо-Женщина догадывается об этом. Также приятно было порассуждать с кем-то о собственных способностях. Патрику досталась одна из самых странных, если быть честным. И одна из самых подходящих для преступлений, но это был отдельный разговор. Насколько он сам успел понять, он находился одновременно в твёрдом и жидком состоянии, что порой просто взрывало мозг. Он мог принять любую форму, просочиться, как жидкость, в любые щели, или взломать любые замки, сделав из пальцев ключ от замка. При особо сильной концентрации он даже мог менять цвет собственной плоти, что позволяло ему принять облик любого, человека или предмета, — да, порой Патрик сам не знал, что сдерживает его от преступлений. Уж точно не отсутствие желания. Ему также не вредили экстремальные температуры. Теперь кипяток был досадным недоразумением: при желании и отсутствии кружки Патрик вполне мог бы создать кружку из своей ладони и налить горячий чай в эту ёмкость. Его плоти было примерно всё равно. Патрик всё ещё мог воспринять удар по себе или порез на своей коже, но тот больше не воспринимался в классическом смысле — тем более, ему было гораздо сложнее порезаться из-за того, что он был, блять, жидкостью. Пусть даже и половину времени. Совсем другим делом было перемещение органов внутри собственного тела. Обнаружили они это случайно, больше из-за бесконечных тестов Бэтмена — тот, кажется, находил способности Патрика «вдохновляющими», и вот его совсем не удивляло, что этот готэмец находил телесный ужас, в который он превратился, интересным — видимо, Патрик не хранил мозг в голове. В каком-то смысле это было даже логично: Патрик, когда был жидкостью, явно не мог отслеживать, где в теле находились его собственные органы. С таким же успехом все они могли быть сосредоточены в одной конечности, и Патрику это вот вообще не помешало бы. Его жизнь и так была странной. Постоянное перемещение внутренних органов внутри тела могло стать преимуществом. Именна эта идея вдохновила его как-то засунуть какой-нибудь предмет внутрь собственного тела. Как ни странно, сработало: помещённую внутрь ладони монету он почти не чувствовал, ключи не причинили его жидкому телу никакого вреда, а телефон после весьма агрессивной среды тела даже работал и принимал звонки — чувствовать вибрацию от звонка было до жути странно, но совсем не больно или неприятно. Такой метод транспортировки был удобен, пусть и имел собственные особенности, так что Патрик обычно носил в себе не так уж и много: ключи, телефон и коммуникатор. В его костюме не было карманов, так что раньше он постоянно жонглировал этими тремя атрибутами, либо оставляя их у Вузи, либо просто пряча по городу. Главное, конечно, было не забыть, где он в последний раз их оставил. Пластикмен, конечно, мог бы просто просочиться через дверную щель в собственную квартиру, но у супергероя была репутация, и Патрик не хотел бы разбираться с общественными последствиями. Ему весьма неплохо жилось после выхода из тюрьмы, спасибо большое, он не хотел туда возвращаться. Помимо этих развивающихся отношений с Бэтсом ничего, особенно, и не происходило: Патрик делал свою работу, проводил время с Вузи, тусовался на Сторожевой Башне и на Спутнике, и проводил с Бэтсом странные тесты над собственным телом, что можно было, наверное, считать сближающим опытом. Бэтс в этом плане был гораздо более готэмцем, чем кто-либо вообще из всех готэмцев, которых Патрик знал, а он знал немало. Сам он навряд ли мог называть себя таковым: Кол-сити въелся ему в кожу, и можно было с уверенностью заявить, что жители этого города были не менее безумны. Готэм, конечно, было переплюнуть сложно, но Кол-сити обладал своим, абсолютно очаровательным уровнем безумия, и после семи лет жизни в этом городе Патрик не стал бы менять эту жизнь на что-то другое. Тем более, последняя его поездка в Готэм обернулась падением в чан с кислотой, так что. Никакого Готэма, пожалуйста и спасибо.***
Кого Патрик не любил больше всего, так это изобретательных врагов. Вот уж кто точно мог капитально испортить жизнь, и Патрик понятия не имел, чем успел насолить конкретно этому психопату. В Кол-сити он был новеньким, каким-то безумным учёным, постоянно хихикающим над какими-то формулами. Патрик, если честно, предпочёл бы в этот вечер заниматься детективной работой с Вузи — это, по крайней мере, было весело, а не просто геморрно. Но, как говорится, человек располагает или как-то так. Патрик не смог выбрать планы на этот чудесный вечер из-за теракта, устроенного этим сумасшедшим, так что пришлось собрать остатки воли в кулак и следовать за своим моральным компасом. Битва было не то, чтобы сложной, больше муторной. Псих швырялся какими-то газовыми гранатами (Патрик не был достаточно туп, чтобы попасть под одну), безумно хохотал и чего-то ждал. Патрик успел понять, что это ловушка, но он понятия не имел, какого рода эта ловушка могла быть вообще — на ум не приходилось ничего достойного, что могло бы повлиять на человека с такой способностью, как у него. (Патрик из будущего, кстати, захочет ударить Патрика из настоящего по лицу за это самоуверенное предположение. Вполне заслуженно, между прочим). И вот, Патрик совершил ошибку новичка. Патрик стал снисходительным к противнику. Дротик прилетел ему в лопатку.***
Он понял, что что-то не так. Он понял, что что-то происходит. Безумец сразу после сдался полиции, отказываясь продолжать битву, но продолжая хохотать, крича что-то про сработавший план, и Патрик всё яснее понимал, что он идиот. Он как можно скорее скрылся с места битвы. Что-то было очень серьёзно не так. Место, куда попал дротик, начало жечь, а вскоре и гореть, пока постепенно стало невыносимым. Его внезапно настигла головная боль, сжимающая виски ржавыми гвоздями. Конечности тряслись, он не мог стоять прямо, голова кружилась, и привкус тошноты на языке в сравнении казался приземляющим ощущением. Ему было плохо, в том смысле, в котором не было плохо даже после самого страшного похмелья, поскольку он осознавал, что дело было в дротике. Что-то было в том дротике. Во рту было сухо, как в пустыне, и также горячо. Это мог бы быть яд. Это мог бы быть яд, а Патрик — идиот, который был слишком самоуверен, слишком сильно верил в собственную неуязвимость, и теперь он поплатиться за это. Вузи. Ему нужно было позвонить Вузи, нет, ему нужно было связаться с Бэтсом, Бэтс точно нашёл бы выход из этой ситуации за минимальное количество времени, верно? Бэтс был гением, Бэтс бы разобрался, ему сначала следует позвонить Бэтсу. Он потянулся к правой руке, где хранился коммуникатор, и с каким-то смутным ужасом понял, что его кожа не деформируется, чтобы отдать ему нужный предмет. Она, конечно, тянулась, но туго, как ограниченно тянется обычная кожа, без суперспособностей. Он замер. Шарик под пальцами был твёрдым, ограниченно перекатывался под кожей, и лишь сейчас он понял, что что-то было не так, помимо его общего херового ощущения. Была боль. Была странная, локализованная боль, и ему следовало бы обратить на неё внимание гораздо раньше. О Боже. О Боже, у него телефон в пояснице. Внутри его тела. Внутри его обычного, абсолютно твёрдого нормального человеческого тела. Он подавил истеричный смешок. Господи, а что если аккумулятор телефона просто взорвётся, пока тот находится внутри его тела? Патрик слышал, что они так делают. Он же просто умрёт. Он это не переживёт — не в таком состоянии. Ему нужно было в Готэм. Прямо, блять, сейчас.***
Он попытался выпрямиться, но тупая боль снова заставила его сгорбиться. Боль в пояснице, где находился телефон, была девящая, ноющая, и усиливалась при хоть каком-то движении. Импровизированный корсет из ремня не слишком помогал сохранить неподвижность, и Патрик двигался скрюченно, как старик, чтобы хоть немного снизить нагрузку на свою бедную спину. При ощупывании твёрдый прямоугольник телефона ощущался весьма ясно, и Патрик ещё никогда так сильно не ненавидел современную моду делать из смартфонов чёртовы лопаты. Каждый шаг отзывался колющей вспышкой. Боль в бедре была совсем другой. Там находились ключи, и одно их существование причиняло тупую боль, которая в движении превращалась в острую. Ключи буквально резали его изнутри, и если Патрик был бы хоть немного адекватен, он бы подумал о том, что подобная ситуация весьма похожа на глубокий мышечный ушиб, пусть и с источником раздражения внутри. К сожалению, он был далёк от ясного сознания, и мог думать лишь о том, почему он решил, что достать ключи из бедры быстрее, чем, например, из руки — что вообще побудило его так думать!? Ключи в теле были глубже телефона, и Патрик даже не мог нормально их ощутить, чувствуя пальцами лишь ассиметричную бугристую припухлость. Впрочем, одного осознания, что ключи там, было достаточно для паники, с которой Патрик боролся на протяжении всего пути. В этом плане от коммуникатора было меньше всего вреда: маленький и гладкий, он причинял лишь лёгкий дискомфорт, а не боль, и Патрик его даже почти не ощущал — по крайней мере, в сравнении с телефоном и ключами. Помимо всего этого, оставалась ещё одна проблема: до Готэма было 4 часа на автобусе. И, как будто этого было мало, до дома Брюса Уэйна было ещё 3 часа пешим, и Патрик глубоко сомневался, что сможет дойти. Он снова подавил неуместный истерический смех. Ему следует начать прощаться с ногой уже сейчас, не так ли?***
Автобус был настоящим адом. Неровности дороги превратили телефон в спине в молоток, мерно стучащий по позвонкам, и уже через час боль стала просто невыносимой. Сидеть ровно было невозможно: в какой-то момент боль начала стрелять в ногу, и, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь, он наклонился вперёд, прижавшись лбом к жёсткой спинке кресла перед ним и притворяясь спящим. Бедро было не лучше: каждая кочка на дороге отдавалась резкой болью, которая постепенно стала горячей и пульсирующей. В какой-то момент его пронзил странный, крайне неприятный гул, как будто один из его внутренних органов начал дрожать. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это вообще было. Телефон звонил. Вибрировал. Вузи, подумал он. Кто ещё мог ему звонить? Вузи не был в городе в тот момент, а сейчас увидел новости и вполне закономерно решил узнать, в порядке ли он, не найдя его в квартире. А Патрик даже не мог ему ответить. Телефон звонил ещё несколько минут, прежде чем отключиться. Патрик надеялся, что это потому, что зарядка села — так вероятность того, что аккумулятор взорвётся, уменьшалась. Попытка встать с кресла почти обернулась неудачей. Его пронзила резкая боль, он покакчнулся, даже если удержался, и вышел из автобуса, ощущая на своей коже холодный пот. Ладно. Оставалось ещё 3 часа, прежде чем он получит помощь. Пеший переход ощущался болезненной дорогой прямо в ад. Он знал, что если он не сможет вернуть себе свои способности, он, вполне вероятно, может стать инвалидом или вообще сдохнуть, так и не дойдя до Бэтса — вот эта, конечно, была одна из самых депрессивно-реалистичных мыслей, преследующих его разум. Спина горела огнём, и он не смог бы разогнуться, даже если бы захотел. Каждый шаг был подобен ножевому удару, бедро опухло почти вдвое, став деревянным на ощупь. Хотелось пить и блевать — слабость усилилась, и он не шёл, а скорее медленно шаркал вперёд, понимая, что если сейчас остановиться, то дальше уже никуда не пойдёт. Ему, если честно, повезло знать Готэм. В этом городе человек, находящийся в полубессознательном состоянии, был скорее приглашением к преступлению, чем поводом вызвать скорую — и угораздило же Брюса Уэйна жить в богатому районе вдали от цивилизации. С каждым шагом расстояние, казалось, только увеличивалось. Патрик не мог так подвезти Вузи, не мог сдохнуть в Готэме, но с каждым шагом его уверенность в том, что он дойдёт, таяла, как снег летом, — на плаву его держали только упрямство и какое-то горькое отчаяние, больше похожее на истерику. Ему надо было дойти. Ему надо было выжить. Он не мог так сильно подвезти Вузи. Он обещал ему, что не умрёт. Он обещал ему. Обещал. Он моргнул. Дверь. Хм. Поскольку ему больше нечего было терять, а сознание ускользало, как вода сквозь пальцы, он позвонил, позволяя себе едва покачиваться от слабости, тошноты, жажды и жара. Ему открыли. Он едва понял, что сказал код, прежде чем рухнуть на стоящего перед ним мужчину.***
Патрик был едва ли в сознании, но у него всегда хватало сил на действительно важные вещи. Ну, все те важные вещи. Например, признаться себе в том, что его тело стало телесным ужасом. Понять, что он больше не может продолжать идти по скользкой дорожке криминала. Пойти за Вузи, когда тот в их первую встречу уговаривал его не совершать самоубийство. Сказать Бэтсу, что с ним не так. Важные вещи, вот это вот всё. Он дрейфовал на грани сознания, и боли почти не было, ведь Бэтс не скупился на лидокаин. Патрик едва ли понимал, что тот говорил, но понял про важность сохранить собственное дыхание. У Бэтса в пещере достаточно оборудования, чтобы Патрика можно было вырубить, но с его состоянием это навряд ли будет безопасно для здоровья самого Патрика. Боль — важный ориентир, Патрик это помнил. Пока что она помогла ему держаться на плаву. Он не видел, как Бэтс ковырялся в его бедре, но он это чувствовал, и это было бы гораздо более тревожно, если бы он не был в полубреду. С другой стороны, всё в нём чувствовало облегчение — наконец-то всё это просто закончится.***
Его положили на бок, зажав между ног плотную подушку. Он понимал, почему: он явно не смог бы лежать на спине из-за швов от телефона и на животе из-за швов от ключей. Бок — оптимальный вариант, самая болезненная точка, и он спал, и снов ему не снилось. Он мог сказать, что это было мирно — не ощущать боли в моменте. Было, конечно, больно, но зачем ему обращать внимание на боль, которая пройдёт? Это была боль восстановления. Хорошая боль, можно сказать.***
Вузи выглядел так, будто плакал буквально секунду назад, глаза красные и опухшие, и Патрик потянулся к нему. Это же Вузи. Вузи заслужил всей возможной любви, и мир точно не заслужил Вузи, и Патрику так жаль, что он заставил его волноваться, что позволил себе быть беспечным и словить тот дротик, что чуть не умер, хотя обещал Вузи, что не будет. Бэтс не мешал им, даже если Патрик знал, что тот где-то здесь, и ему жаль, что он не мог оставаться в сознании дольше, чтобы побыть с Вузи больше времени, ему жаль, что ему приходится лежать здесь и восстанавливаться, пока Вузи оставался с миром один на один. Вузи сильный, Патрик знал, что тот справиться, но Патрик хочет защищать его — хочет, чтобы мир был безопасным для Вузи, хочет быть более наблюдательным и умным для Вузи, чтобы разгадывать вместе с ним детективные загадки, хочет быть с Вузи. Он не может. Пока нет. Сначала ему нужно встать на ноги — и Патрик рад, что не ошибся насчёт Бэтса. Рад, что они с Вузи не ошиблись насчёт Бэтса. Патрик рад, что Вузи здесь.***
Он был удивительно не удивлён тому, что Бэтс жил в этом огромном поместье практически один. Само собой разумеется, что дворецкий — Пенниуорт — был скорее частью семьи, чем наёмным персоналом, с учётом того, что тот также был за монитором для Бэтмена, а не только за левым плечом для Брюса Уэйна, но Патрик, если честно, всё ещё был удивлён пустоте этого пространства. Нет, серьёзно. Бэтс как будто больше жил в своём логове, чем в официально предназначенной ему спальне, и это было видно по отношению. Патрик знал, что у Бэтса есть дети. По крайней мере, у Брюса Уэйна точно они есть. Патрик знал, что это не его дело, но любопытство всё равно жарко обжигало. Впрочем, он держал себя в руках. Любопытство кошку сгубило, и Патрик не собирался отвечать на бескорыстную доброту этого человека своими неуместными вопросами. Ему надо было быть благодарным, что ему позволили остаться для восстановления, хотя ему было прекрасно известно, что Вузи настаивал на том, что может позаботиться о нём сам. Патрику также прекрасно было известно, что он стал бы обузой для Вузи — его работа, в отличие от гибкого графика супергеройства, не позволила бы ему находиться дома 24/7, и Патрик в своём состоянии никак не смог бы ему помочь или как-то облегчить свой собственный период восстановления. Поместье было приемлемым вариантом. Ему всё-таки не требовался круглосуточный пригляд, и Брюс помогал ему, когда была какая-то проблема — Патрик на самом деле думал, что, по менталитету Готэма, Пенниуорт и не собирался вмешиваться в эту ситуацию. Всё-таки, Патрик был коллегой Бэтса, и именно тот должен был разбираться с тем, что доверил тому код чрезвычайной ситуации, насколько понял сам Патрик. Его собственный менталитет готэмца уже успел заржаветь. Всё-таки, Кол-сити тоже имел собственные культурные особенности, которые резонировали с самим Патриком (по крайней мере, с лучшей его частью), но возвращение в Готэм было похоже на поездку на велосипеде — один раз научившись, уже никогда не забудешь. И вот так, он просто продолжал тусоваться у Бэтса. Тот не говорил, но Патрик знал, что тот работает вместе с Вузи над возвращением Патрику суперспособностей. Патрик был им обоим горячо благодарен, но он не был настолько глуп или настолько не в себе из-за постепенного выздоровления, чтобы пропустить некоторые новости. Впрочем, он не думал, что от него что-то пытались скрыть намеренно — при телефонном звонке у Вузи было слишком много других новостей, чтобы помнить о такой мелочи, как небольшое превышение полномочий, а Бэтс, видимо, предполагал, что Патрик и так это знал. Ну что ж, они оба были правы. Это действительно было мелочью, раз два лучших детектива в мире уже над этим работали, и он действительно уже успел догадаться о том, над чем они работали. Так что, Патрик не мешал им. У него самого была более важная забота: плавно восстановиться и вернуться в строй. Он ту самую монетку подбрасывал совершенно не для того, чтобы какая-то там травма могла его остановить.***
Он не мог отрицать, что их отношения изменились. Они больше не были коллегами — не в том классическом смысле — но Патрик пока не мог назвать их друзьями. Между ними что-то определённо было. Что-то, чем Патрик не был против дать шанс. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, к чему это его приведёт.
