ice or price

Под ногами скрипит лед, перекрывая мелодию, доносящуюся из маленькой переносной колонки на трибунах. Руи коротко переводит дыхание, отталкивается от льда, и, совершив двойной аксель, приземляется с точностью и уверенность, с глухим звуком. Он ловит равновесие за доли секунды, а уже в следующем мгновении снова скользит по льду, ветер развевает волосы, и мысли бегут к следующему элементу. Кровь, насыщенная кислородом, разносится по организму, сердце стучит, распирая грудную клетку. Водолазка прилипает к спине, пот катится по лбу и шее, скапливаясь на висках. Губы, поджаты в напряженной линии, и он разгоняется вдоль ограждения, не чувствуя усталости. Щиколотки и колени ноют от нагрузки, но руки, привыкшие к боли от усталости, - к пути к совершенству - не замечают её. Он расправляет их, складывает над головой, кисть расслаблена, но наклон ладони регулирует. Искусно, тонко, соблазнительно опускает её, лавируя на каждом повороте, уворачиваясь от невидимых препятствий. Он уже думает, как поставить ногу, как наклонить корпус — всё приходит автоматически, легче, чем ходить без коньков. Поэтому Руи отдается именно танцу. Музыке. Он импровизирует, следуя ритму мелодии, которая ведет его по своим закоулкам, позволяя забыть о мире и погрузиться в мечты. Фантазии. Грезы. Руи выгибает спину, проводя кончиками пальцев по ребрам, представляя, как свет будет отражаться бликами от костюма на Олимпиаде. Но сейчас, ночью, когда спортивный центр академии почти опустел, яркого света нет. Есть только призрачные прикосновения к талии. Те прикосновения, которых он жаждет до зажмуренных глаз. Руи сглатывает, кладя одну ладонь на изгиб шеи, отклоняя голову, а вторую заводит за спину, проводя по лопаткам. Он обнимает себя в такт мелодии, но на самом деле — просто притворяется. Словно Руи — не фигурист индивидуальных программ, а чей-то партнёр. Но Руи не смог бы кататься в паре. Да и не хочет. Разогретые мышцы и натренированные связки растягиваются, когда он наклоняется, проводя ладонями от верных, потрёпанных коньков к бёдрам. Выбрасывает ногу назад, выпрямляясь параллельно льду. С губ срывается облачко пара, когда он сжимает ладонями острое лезвие конька, легко выполняя бильман, демонстрируя растяжку и гибкость. А на талии всё так же не хватает ладоней, о которых он не может не думать. Музыка меняется — танго набирает обороты, и страсть разгорается в груди одними только аккордами. Руи подстраивается под темп, следует нотам, погружаясь в представление, созданное лишь для него одного. Воздух, пропитанный ледяной крошкой, едва охлаждает горло, когда Руи вдыхает его полной грудью, выполняя элемент за элементом под хруст льда и звон лезвий — лишь бы потом уснуть и не видеть за закрытыми веками ту самую улыбку. Блеск в глазах. Он краснеет, стыдясь самого себя, когда под ритм музыки опускается к льду, выгибаясь, будто ложится на воздух. Кантилевер выходит идеально — его коронное движение. Но это не Руи. Это тот, кто под ту же мелодию, в другом месте, ведёт партнёршу к полу, удерживая её за талию. Она сверкает блёстками, лаком, улыбкой — и он показывает всем вокруг, танцорам, жюри, всему миру, какая она красивая. Дыхание сбивается — опасно, но не критично. Щёки, раскалённые от движения, опаляет смущение. Руи, поднявшись, прижимает тыльную сторону ладони к лицу, прикусывает губу. Скользит по льду, глядя на следы коньков, зачесывает влажные волосы назад. Он знает — сейчас начнётся финал композиции. Резко тормозит, взметая ледяной снег острыми лезвиями, выпрямляется, замирает. Мелодия нарастает — и Руи снова ускоряется, закручиваясь в центре катка с головокружительной скоростью. Мир расплывается, глаза наполняются слезами — но не от усталости. Он знает, почему. Но не признается. Глупая мечта. Странная. Непозволительная. Музыка обрывается — вместе с трансом танца. Руи стоит, опершись на колени, пот стекает по вискам, щёкам, спине. Сердце колотится, дыхание рвётся. И вдруг — аплодисменты. Резкий звук разрывает тишину, заставляя его поднять голову. Он вздрагивает, почти оступается. — Вау… — доносится с трибун. Руи моргает, не сразу понимая — это ещё его грёзы или он действительно сходит с ума. Скорее второе. Потому что что мог забыть Хëн на катке в десять вечера? И сколько он видел? Кожа пылает. Обычно Руи не смущается внимания — он ведь олимпийский чемпион. Но сейчас всё иначе. Это было слишком личное, слишком откровенное — танец, выложенный сердцем. Интимное признание, спрятанное в движениях. Фантазии, о которых он не собирался никому рассказывать. Тем более — Хëн. — Что ты здесь делаешь? — хрипло бросает Руи, хмурясь. Медленно подкатывает к борту, но не сходит со льда. Смотрит на него — на свою мечту, о которой боится даже думать слишком часто. — Услышал знакомую музыку — спокойно отвечает Хëн. Руи сразу всё понимает. Танго - один из постановочных номеров Хëна и его партнёрши. Он помнит каждый их выход, ходил на турниры, прячась среди зрителей, ловил взглядом их пару на паркете под светом софитов. Девушки сияли, но Руи всегда смотрел только на него. На плавные, уверенные движения. На то, как легко он ведёт, как крепко держит. И каждый раз, у Руи перехватывало дыхание. Каждый. Чёртов. Раз. Руи не знает, что ответить. Просто кивает, чувствуя, как сам загоняет себя в неловкую ловушку. — Ты очень красиво катаешься, — произносит Хëн. — Было бы странно, если бы ты сказал, что нет, — усмехается Руи. После десяти лет тренировок и трёх медалей иначе и быть не может. — И правда, — тихо смеётся Хëн. — Я видел твои выступления. Но это… это ведь была импровизация, да? Руи снова кивает, небрежно вытирая пот со лба. Тянет время. Боится поднять взгляд, потому что знает, что утонет, если встретится с его глазами. Эти чувства — странные, неуместные, непозволительные. — Ты так… невероятно прочувствовал её, — мягко добавляет Хëн. — Спасибо, — резко перебивает Руи, едва ли не грубо обрываясь. Сам не понимает, откуда в нём это. Может, от страха услышать осуждение. Он знает — никто не мог услышать его мысли во время катания, но осознание, что Хëн видел, будто стягивает кожу изнутри. Он нервно облизывает губы, ощущая вкус соли на языке, и наконец сходит со льда. На коньках он всё ещё выше — почти на голову — когда сталкивается с Хëном у выхода. На нём простая футболка и тёмная рубашка, небрежно накинутая на плечи, лёгкие шорты. В вырезе виднеется родинка, и Руи поспешно отводит взгляд, прежде чем начнёт разглядывать, как ткань ложится на его грудь. Из-за выступлений и костюмов он видел уже слишком многое, чтобы не просыпаться по ночам с пересохшим горлом. Ему нужен душ. Срочно. Он садится на скамью, снимает коньки, рядом спортивная сумка и колонка. Воздух пропитан тишиной. Неловкой, затянувшейся. Руи сглатывает комок в горле, сдерживая подступающие слёзы. Зачем он грубит? Почему каждый раз не может просто говорить с ним нормально? Почему избегает в академии, в общежитии? Потому что у тебя всё сразу выдают глаза. И щеки. И голос. Почему Хëн не уходит? — Извини… — тихо произносит тот. — Наверное, я вёл себя глупо. Просто… я увидел и не смог уйти. Руи прикусывает щёку, царапая кожу изнутри, снимает коньки и ставит их рядом, аккуратно надевая накладки. — В-всё нормально, — отвечает он, стараясь улыбнуться. — Просто… неожиданно, вот и всё. — Поднимает взгляд. В мягком свете лицо Хëна кажется ещё естественнее – без макияжа, или автозагара который требует программа — Я тоже… не хотел быть грубым. Хëн несмело улыбается, а потом протягивает руку. Руи, стараясь не выдать дрожь, что прошила тело, аккуратно вкладывает ладонь в его. Хëн привычным, уверенным движением легко поднимает его — просто помогает встать, но от этого прикосновения голова у Руи на секунду кружится. Так, наверное, чувствует себя его партнёрша, когда после нескольких отдельных элементов Хëн уверенно возвращает её к себе. — Почему ты выбрал эту мелодию? — тихо спрашивает он, когда Руи застёгивает сумку, стоя к нему спиной. Почему ты не уходишь? Почему остаешься тут? — Она… — Руи хочет сказать, что просто красива. Вдохновляющая. Но «просто» — ложь. — Мне понравилась. — Усталость от тренировок и долгого дня вдруг накатывает — мышцы ноют, тело тянет вниз. Уже пару недель он выжат до предела: подготовка к республиканскому выступлению, постоянные репетиции. Сейчас ему хочется только душ — холодный, смывающий всё. А потом — упасть на плед под открытым окном, где дышится чуть легче, хоть и душно от лета. — Извини, мне нужно переодеться и сходить в душ. — Руи опускает взгляд, проходя мимо Хëна, который уже открыл рот, будто хотел что-то сказать. Он не выдержит. Выпалит всё, что копится в груди и грёзах уже полтора года. Холодные струи воды бьют по плечам, стекают по спине, смывая пот, усталость и что-то гораздо глубже — неотпускающее. Руи вдыхает пар, слушая, как сердце медленно возвращается к ритму. Он любит лёд. Любит его холод. Лёд и сталь — две тонкие нити, на которых держится вся его жизнь. И постыдное желание оказаться в руках Хëна не должно выбивать его из равновесия. Не должно. Но оно преследует. Рвётся наружу. Даже на лёд. Интересно, забудет ли Хëн этот вечер? Что он думал, глядя, как Руи двигается под ту же мелодию, что когда-то звучала в его номере? Или он не заметил? Глупости. Руи бы заметил. Каждый намёк, каждое знакомое движение. Он бы ревновал — к музыке, к самой идее. Потому что для него выбор мелодии — личное, индивидуальное. То, что он проживается тысячами повторов и дыханий. Он выдыхает, сжимает зубы. А если Хëн не забудет? Если сделает вид, что помнит — что тогда? Руи не хочет… не хочет об этом думать. Он вытирает кожу полотенцем, натягивает шорты и футболку, не утруждая себя с волосами. На улице всё равно жарко — за двадцатьдвадцать градусов, не меньше. А до общежития идти всего семь минут. Руи распутывает наушники, выходя из раздевалки, когда сердце снова предательски екает. — Почему ты здесь? Он хмурится, замечая фигуру Хëн в тускло освещённом коридоре. — Уже поздно, и… — Хëн, до общаги идти метров четыреста, — закатывает глаза Руи, раздражаясь. Эмоции ищут выход, а других — он себе просто не позволяет. — Почему ты здесь? Хëн втягивает воздух, смотрит прямо в глаза. И Руи на секунду хочет исчезнуть. — Почему ты выбрал эту музыку? — О господи, — стонет Руи. Ну вот. Пиздец. — Потому что? — Я серьёзно. — Почему тебя вообще это так волнует? — шипит он, делая шаг к выходу. Хëн, конечно, поспевает за ним. — Захотел и включил. — Это не твой обычный репертуар. Руи резко останавливается и оборачивается. Он прав. Обычно Руи выбирает вальсовый темп — лёгкий, плавный. Танго слишком… личное. — Захотелось разнообразия, — оправдывается он, не понимая, зачем вообще. Сбит с толку тем, насколько хорошо Хëн знает его привычки на льду. — Отстань, Хён. Серьёзно. Иначе я начну спрашивать, что ты вообще делал у катка в такое время. Но Хëн не отводит взгляд. Не защищается, не прячется, как сделал бы Руи. В его глазах отражается свет уличных фонарей — тёплый, дрожащий. — Почему ты взял эту песню? — тихо спрашивает он. Почти шёпотом. И теперь Руи, сквозь гул крови в ушах и жар смущения, слышит: голос Хëна дрожит. Ведь он спрашивает не про музыку. Зачем ты выбрал мой номер? — Почему ты вообще оказался у льда в это время? — хрипит Руи, не отступая. — Я... — Хён прячет руки в карманы, пытаясь совладать с эмоциями, повисшими между ними. Руи стискивает лямку сумки и провод наушников, будто вцепился в спасательный трос. — Я возвращался с зала… и… — он всё же отводит взгляд, а Руи, наоборот, с отчаянным упрямством хочет видеть его глаза. — Ты ведь часто задерживаешься. Хотел посмотреть, тоже ли ещё тренируешься. Но потом услышал музыку — слишком знакомую — и… — Ты что, следишь за мной? — нервно смеётся Руи, моргая растерянно, почти пьяно от напряжения. — Нет! — Хён вздрагивает, торопливо машет рукой. — Я просто… часто поздно заканчиваю, вот и встречал тебя пару раз по пути в общагу. Ты всегда в наушниках и никогда не смотришь по сторонам. На его губах появляется лёгкая улыбка, когда он кивает на провода в руке Руи. — Оу. — Так ты ответишь или... Руи тяжело выдыхает, чувствуя, как внутри всё сжимается от какого-то тёплого, пугающего волнения. Принимает поражение. — Я хотел... станцевать её, — признаётся он тихо, стараясь скрыть смущение, пряча наушники обратно в сумку. Он надеется, что полумрак коридора спрячет румянец, обжигающий щёки. — Но... — Станцевать, Хён, — нервно выделяет Руи, отводя взгляд и сжимая за спиной пальцы до боли. — О… — наконец произносит Хён, и в его взгляде появляется что-то новое, тёплое, почти непонимающее. — Вау… — Да... — после короткой паузы Руи смеётся, пытаясь разрядить обстановку и притвориться, что всё решено. — Но, как ты понимаешь, это не особо возможно, поэтому я решил... Ну, ты видел. — Почему невозможно? Только не говори, что потому, что ты не танцор. — Руи скрещивает руки на груди, приподнимая бровь. Хён закатывает глаза. — Конечно, не на нашем уровне, но в целом... — Ну и что ты делаешь? — Думаю, как исполнить твою хотелку, — фыркает Хён, и Руи вдруг громко смеётся. Всё происходящее напоминает сумасшедшие американские горки — он просто несётся, не зная, где следующий поворот. — Своими займись, — мягко качает головой Руи, сглатывая горькое "ты сбежишь, если узнаешь мою настоящую хотелку". — Мою исполнить намного сложнее, — чуть печально улыбается Хён. Его взгляд становится странно знакомым, будто зеркалит самого Руи. — Поэтому... могу я попросить напарницу? Смех мгновенно исчезает. Вокруг всё так же спокойно, и рядом с Хён почему-то легко — но Руи вдруг остро чувствует усталость. Тело ломит, мысли путаются, и всё в нём просит прекратить. Лучше поставить точку сейчас, пока это не переросло во что-то опасное. В то, что разобьёт сердце. — С тобой, — сипло выдавливает Руи, почти теряя голос. — Что? — Я бы хотел станцевать с тобой. Хён застывает, приоткрыв губы. Руи ловит себя на том, что снова на них смотрит — ровные, мягкие, живые. Эти губы часто растягиваются в той самой улыбке — страстной, безумной, от которой хочется перестать дышать. — Я пойду, — неловко улыбается Руи, поправляя сумку. Разворачивается к выходу — и тут буквально падает в объятия Хёна. Замер. Его ладонь на плече, тёплая даже сквозь ткань футболки. Пальцы Хёна ложатся чуть ниже лопаток. — Давай. — Что? — теперь очередь Руи не понимать. Горло пересохло. Хён выпрямляет левую руку, за которой тянется и рука Руи — и до него доходит, что тот принимает стартовую позицию. — Что ты делаешь? — голос дрожит, ноги будто подкашиваются. Но ладонь Хëна — уверенная, теплая, не давящая, но будто фиксирующая его в реальности — не позволяет Руи сделать шаг назад. — Ты хотел станцевать со мной? — голос Хёна предательски дрожит, хотя тело движется точно, привычно, как у человека, который знает, как вести партнера. — Давай. — Н-но ты... Я не... Я не умею... И ты... Р-разве тебе не... — Руи сбивается, сам не понимая, что говорит. Все мысли тонут под волной жара, что расползается от ладони на спине. Тепло будто проникает под кожу, под мышцы, прямо в сердце, подчиняя каждую клетку. — Д-да? — Тогда давай... Давай исполним твою хотелку. — И только теперь Руи осознаёт, насколько близко они стоят. Его грудь, вздымаясь при каждом рваном вдохе, почти касается груди Хёна. — Н-но... — И мою тоже. Руи едва держится на ногах. Хён по-прежнему поддерживает его, не позволяя пошатнуться. Руи цепляется за его футболку, пальцы дрожат, сердце гремит в груди так громко, что, кажется, его слышно обоим. — Я не умею... — Ты невероятно двигаешься, и мы не на кубке. — Хён легко снимает с его плеча сумку и отбрасывает в сторону, а затем вновь возвращает руку на спину, выпрямляя осанку Руи почти без усилий. Его взгляд — открытый, мягкий, с неуверенной, но искренней улыбкой. — Не волнуйся, я поведу. Руи сглатывает, кивает и выдыхает, будто сдаваясь. Умути делает первый шаг — и Руи послушно следует. Он ведь когда-то танцевал — чуть-чуть, для координации, ради ощущения пространства. Но вот так, в паре, никогда. И всё же с Хёном это кажется естественным. Легко. Как будто тело само знает, что делать. Музыки нет. Ни единого звука, кроме их дыхания и мягких шагов по плитке. Но ритм есть — общий, живой, как пульс на двоих. Хён будто подстраивается под Руи, а Руи под него. И в этом странном равновесии есть нечто магическое. Они двигаются почти бесшумно, и полутемный коридор ледового центра вдруг превращается в сцену. Каждый шаг, каждый поворот — словно отражение того самого танго, только проще, ближе, честнее. Руи ловит себя на том, что улыбается. Нерешительно, смущённо — но всё же улыбается. А потом поднимает взгляд и встречает глаза Хёна. Прикосновение к талии, о котором он столько раз мечтал, оказывается реальностью — тёплой, твёрдой, пугающе приятной. Когда Хён опускает его ладонь, Руи не теряется — будто инстинктивно знает, что делать дальше. Мир будто растворяется по краям. Есть только они — и шелест их шагов в тишине. одновременно, руки скользят к лопаткам, прижимают ближе, крепче. Руи теряется, забывая, где заканчивается он и начинается другой. Его пальцы тянутся к волосам Хёна, зарываются в них, чувствуя их мягкость и тепло. — Это... это больше, чем я могу мечтать, — выдыхает Хён в поцелуй. Не отпускает. И Руи чувствует — не отпустит. — Почему? — Ты меня не замечал, — усмехается он, почти шепотом. — Или избегал. Руи краснеет, опускает голову, утыкаясь лбом в его плечо, потом — в шею, где всё пахнет потом, воздухом, теплом. — Избегал... потому что смущался, — признаётся он, тихо, почти не дыша. — Но я не могу оторвать взгляд от тебя на паркете. — А я — от тебя на льду. Руи фыркает, и они оба смеются. Легко. Настояще. Всё ещё странно, сложно, может быть — неправильно для кого-то. Но сейчас, в объятиях Хён, всё кажется впервые правильным. Потому что Руи знает — если он оступится, Хён всё равно поймает.