Самый лучший день

Громкий звук будильника прорезает утреннюю тишину и бесцеремонно вырывает Шина из сна. Шин ворочается, вслепую нащупывает телефон и так же вслепую, не отнимая головы от подушки, отключает сигнал. Сигнал повторяется снова и снова, и какая-то часть Шина хочет откладывать его до тех пор, пока батарея не разрядится до нуля. Из окна доносится знакомый шум – Сакамото-сан и Аой-сан открывают магазин, и Шин наконец заставляет себя вылезти из-под одеяла. Он свешивает ноги с кровати и зевает, щурясь от заливающего комнату яркого солнечного света. Растрепавшиеся за ночь волосы падают на глаза, и Шин машинально откидывает их назад. Нагумо наверняка сказал бы, что с челкой он похож на ребенка, и донимал бы его потом этим целую вечность – к счастью, с челкой он не видел его никогда. Приняв душ и почистив зубы, Шин идет завтракать. Аой-сан желает ему доброго утра и накрывает на стол, и он неуклюже желает ей доброго утра в ответ – он живет здесь уже несколько месяцев, но по-прежнему не может свыкнуться с мыслью о том, что это место действительно стало для него домом. Сейчас, глядя на улыбающихся Аой-сан и Хану-тян, Шин думает, что с каждым днем понимает Сакамото-сана все больше. После завтрака Шин возвращается в свою комнату, листает социальные сети – у Лу в инстаграме новое селфи из торгового зала с читающим газету Сакамото-саном за кассой, мельком просматривает новости и проверяет прогноз погоды. Полчаса он тратит на то, чтобы выбрать майку, рубашку и джинсы, еще полчаса – на то, чтобы определиться с кроссовками, и еще десять минут на то, чтобы себя отругать. Он прекрасно осознает, что ведет себя глупо, что нервничает, как школьник перед первым свиданием, но не способен ничего с этим поделать и потому сердится – на себя и на того, кто во всем этом виноват. Напоследок бросив быстрый взгляд в зеркало, Шин выходит на улицу, когда времени остается совсем в обрез, и теплый, насыщенный влагой воздух окутывает все его тело в тот же миг. Автоматическая дверь магазина отъезжает в сторону, пропуская Шина внутрь, и он берет себе в дорогу бутылку воды, которую сам же и сканирует – покрытый капельками конденсата пластик приятно холодит ладонь. – Ты куда это такой красивый собрался, пока другие работают не покладая рук, а, Шин? – лениво интересуется распластавшаяся на прилавке Лу – покупателей нет, и она откровенно бездельничает. – Я не обязан отчитываться перед тобой, как провожу выходные, Лу, – отрезает Шин, ерундовые перебранки с ней давно вошли у него в привычку. – Подумаешь, какая секретность, будто это что-то важное. – Ну, ну, Лу-тян, – слышится голос Аой-сан, а затем и сама она показывается в поле зрения – в таком же, как у всех сотрудников магазина, зеленом фартуке, и с картонной коробкой в руках. – Уверена, что это свидание, я же права, Шин-кун? Аой-сан смотрит на него так, словно из них двоих именно она умеет читать мысли, и застигнутый врасплох ее вопросом Шин едва не роняет бутылку. – Что… нет, вовсе нет! – чересчур горячо возражает он, и Аой-сан в замешательстве округляет глаза. – Ох, вот как, неужели я ошиблась? Шин чувствует себя неловко, он не хочет врать ни Аой-сан, ни кому-либо еще из близких, но и правду сказать не может. От необходимости подбирать слова его избавляет Хэйсуке. – Аой-сан, все заказы доставлены! О, привет, Шин! Шин не успевает ответить. – Хэйсуке, представляешь, у Шина свиданка, – все так же лежа на прилавке, тянет Лу. – Смотри, как прихорошился весь, так и не скажешь сразу, что балбес. – Это кто тут балбес?! – раздражается Шин. – И я уже говорил, что… – Ух ты, Шин, времени даром не теряешь, да? – радостно подхватывает Хэйсуке. Шин с трудом подавляет рвущийся наружу отчаянный вопль. Однажды эти двое сведут его с ума – а ведь они даже не притворяются, он это точно знает! Наблюдающая за ними Аой-сан издает тихий смешок. – Шин-кун, ты не опоздаешь? Спохватившись, Шин кивает ей в знак благодарности и торопливо выбегает из магазина. Аой-сан видит гораздо больше, чем полагают другие, и хорошо разбирается в людях, Лу и Хэйсуке же, напротив, не видят дальше своих носов, что в случае с Хэйсуке, учитывая его исключительные навыки в снайперской стрельбе, кажется Шину нелепым вдвойне. В метро Шину везет – он запрыгивает в вагон за мгновение до того, как двери закрываются, и, плюхнувшись на свободное сиденье, наконец переводит дыхание. Станции мелькают одна за одной, и с каждой следующей Шин ощущает нарастающий мандраж все сильнее. Чтобы сбить подступающее к горлу волнение, он разом осушает половину бутылки, которую на протяжении всего пути вертел в руках, после чего зажмуривается и с силой хлопает себя ладонями по щеками. Он не какой-то там школьник, он чертов эспер, обладатель киллерской лицензии Ассоциации и лучший работник месяца, он не налажает. А если налажает… Что будет, если он налажает, Шин старается не думать. На нужной ему станции выходит почти весь поезд, и отзвуки чужих мыслей в сознании становятся громче. В прошлый раз Шин приезжал сюда с Лу, Сакамото-саном и его семьей. Тогда его задачей была защита, и в этот раз он вслушивается в окружающее его многоголосие толпы, скорее, машинально – вряд ли сегодня ему придется кого-то спасать. Нагумо ждет его у карты парка, как они и договаривались, Шин замечает его издалека – его и девушку, с которой он, беззаботно улыбаясь, о чем-то разговаривает. – Вот же Казанова, – морщится Шин и непроизвольно ускоряет шаг. С Нагумо всегда так, высокий, хорошо сложенный и обаятельный, он неизменно привлекает к себе внимание, и в этом нет ничего удивительного, ему идут как сшитые на заказ строгие костюмы, так и пестрые разноцветные рубашки, к которым он питает особую слабость. Скрытые обычно длинными рукавами предплечья Нагумо сейчас обнажены, во всей красе демонстрируя отчетливо выделяющиеся на светлой коже чернильные узоры татуировок, и это лишь добавляет ему шарма. – …поэтому я не могу взять твой номер, – слышит Шин. Поклонившись, девушка извиняется за доставленные неудобства и уходит, и Нагумо, проводив ее взглядом, оборачивается через плечо. – Шин-кун, – здоровается он, его улыбка смягчается, и Шин, чтобы спрятать облегчение и еще какое-то не до конца понятное ему чувство, театрально выгибает бровь. – Опоздай я на пару минут, и тебя бы увели, да? Нагумо смеется. – Ну нет, я однолюб, если ты вдруг не в курсе. Ты принес мне цветы? – Продолжишь бесить, и я принесу их на твою могилу. – Грубиян. О, у тебя есть вода, поделишься? Шин вздыхает и протягивает Нагумо бутылку. У него чешутся руки врезать ему побольнее, если подумать, с этого когда-то и началось их знакомство, но он сдерживается, про себя отмечая явный прогресс. Нагумо не дурак, он умеет быть серьезным, когда того требует ситуация, однако большую часть времени предпочитает вести себя как несносный засранец, и Шин ни за что не признается, что это ему в нем тоже нравится. Только когда Нагумо откручивает крышку, обхватывает губами горлышко и делает глоток, Шин понимает, что воду он попросил вовсе не потому что хочет пить, а потому что он – проклятый провокатор и потому что издеваться над Асакурой Шином – его любимое занятие. Непрямой поцелуй. Шин готов провалиться сквозь землю. Проболтаться однажды по пьяни о том, что он никогда не целовался, было фатальной ошибкой, за которую он будет расплачиваться теперь всю оставшуюся жизнь. – Шин-кун, ты в порядке? – с притворным беспокойством спрашивает Нагумо, в его глазах пляшут озорные искры. – Был, но потом тебя встретил, – ворчит ему в ответ Шин. – Идем уже. Нагумо допивает воду и отправляет пустую бутылку в контейнер для пластика, и Шин использует эти несколько секунд для того, чтобы «настроиться» на него – шум в голове стихает, уступая место бережно обволакивающей разум тишине. Невзирая на будний день, посетителей в Сахарном парке много, в основном это семьи с детьми, но немало и держащихся за руки парочек, от вида которых Шину становится не по себе. Он лучше умрет, чем возьмет Нагумо за руку у всех на виду, и надеется, что сам Нагумо тоже не выкинет ничего подобного. В попытке отвлечься на что-то другое Шин озирается по сторонам и тут же натыкается на тележку со сладкой ватой. – Нагумо, смотри, сладкая вата! Он указывает на нее и переводит взгляд на расплывающегося в широкой улыбке Нагумо – ну точно сейчас скажет какую-нибудь гадость. Шин не теряется и играет на опережение. – Я люблю сладкую вату, что в этом такого? – А говорил, что не ребенок, – весело комментирует Нагумо, за что незамедлительно получает локтем под ребро. – Эй, не дерись. Я тоже ее люблю. Пока тонкие нити собираются в машине для приготовления сладкой ваты в пушистый сахарный комок, Нагумо, нисколько не заботясь о том, что его могут услышать посторонние, рассказывает о работе Ордера – Шин сомневается, что ему позволено раскрывать такого рода информацию, но это же Нагумо, в конце концов, как будто ему есть до этого дело. – Некоторые даже считают нас чем-то вроде городской легенды, – подводит итог Нагумо, забирая готовые порции сладкой ваты и передавая одну из них Шину. – Конечно, ровно до того момента, когда их головы слетают с плеч. Он с энтузиазмом принимается за лакомство и добавляет уже с набитым ртом: – Что я все о работе и о работе, мы же отдыхать пришли и просто обязаны прокатиться на всех аттракционах и перепробовать всю еду, что скажешь, Шин-кун? – И после этого я – ребенок? – фыркает Шин. – Ну Ши-и-ин-кун… Нагумо жалобно смотрит на него своими огромными карими глазами, и Шин сдается – сложно отказать тому, кто так похож на щенка, который упрашивает хозяина вывести его на прогулку. – Так и быть, с чего хочешь начать? – Ответ на этот вопрос располагается прямо у тебя за спиной. Шин поворачивает голову, и именно в это мгновение состав вагонеток, проходящий по «американским горкам», под оглушительные крики пассажиров резко устремляется с наивысшей точки вниз и на всех парах влетает в мертвую петлю. Предыдущая его поездка на «горках» была далека от тривиальной, и прокатиться без лишних приключений, не думая о том, что кто-то из сидящих рядом людей может оказаться жаждущим наживы киллером, он вовсе не прочь. – Уверен? Тебя ведь укачивает, – все же подкалывает Нагумо Шин. – Я не позволю какой-то там морской болезни испортить наше свидание, – со всей серьезностью произносит Нагумо, аккуратно подталкивая Шина к аттракциону, и Шину не остается ничего иного, кроме как подчиниться его капризу – не то чтобы он возражает. Они доедают сладкую вату на ходу, и Нагумо, опережая Шина, покупает билеты им обоим. Шин снова занимает сиденья в самом хвосте, улыбка так и просится на его лицо, и он в предвкушении сжимает защитный поручень еще сильнее. – Надеюсь, меня не стошнит, – хохочет справа от него Нагумо. – Что?! – рявкает Шин. – А кто с героическим видом клялся мне, что все будет хорошо?! Нагумо?! Ты же шутишь? Нагумо, чтоб тебя! Только попробуй сделать это на меня, и я тебя убью! Состав трогается с места, и Нагумо, не переставая хохотать, цепляется за поручень так, словно от этого зависит его жизнь. Шин мысленно обещает себе треснуть его, а затем состав набирает скорость, от ветра закладывает уши, в крови закипает адреналин, и Шина захватывает искренний, плещущий через край восторг. Когда поездка заканчивается, слишком быстро по мнению Шина, он выпрыгивает из вагонетки с горящими от возбуждения щеками и желанием немедленно пойти на второй круг. – Шин-кун, – непривычно тихо зовет Нагумо. – Нагумо! – встревоженно восклицает Шин, спускаясь с небес на землю и подавая ему руку. – Ты как? – Ну, меня не стошнило. Шин хмурится. – Я серьезно, дурак. Давай присядем где-нибудь, и я принесу тебе воды. – Какой же ты у меня заботливый. Голова немного кружится, но в остальном я в норме, честно, было весело, особенно твои вопли слушать. – А, все, ты действительно в норме. Воду Шин на всякий случай покупает и отдает Нагумо, он выглядит бледным, но довольным, как жмурящийся на солнце кот. – Шин-кун! – Ты мазохист? – скептически интересуется Шин, прослеживая направление взгляда Нагумо. – Нет, мы не будем кататься на карусели сразу после «американских горок», выбери что-нибудь более безопасное, а сюда вернемся позже. – Что может быть безопаснее карусели, – обиженно бормочет Нагумо. – Что-то, от чего тебя не укачает. Нагумо ненадолго задумывается, потягивая воду. – Тогда тир, – наконец предлагает он. – Устроим соревнование, кто победит, тот и будет дальше выбирать. – Идет, – соглашается Шин, в своих навыках обращения с огнестрельным оружием он не сомневается. Тир с призами обнаруживается у входа в парк, и Нагумо пропускает Шина вперед. Стрелять его когда-то давно учил Сакамото-сан, поэтому ударить в грязь лицом он не может – не перед Нагумо точно. Он сбивает все мишени с первой попытки и гордо нахохливается. Улучшить этот результат невозможно. Нагумо улыбается своей фирменной раздражающей улыбкой, прицеливается и первым же выстрелом, используя рикошет, сбивает три мишени. Он ни разу не промахивается, и когда все мишени оказываются пораженными, в запасе у него остается еще несколько пуль. – Что ж, победа за мной, а это значит, что нас ждет карусель. – Я думал, ты на холодном оружии специализируешься, – досадливо сетует Шин. – Так и есть, – кивает Нагумо. – Я люблю холодное оружие, но и с огнестрельным сложностей не испытываю. Ну все, карусель, карусель! Иногда Шину кажется, что ни в каком Ордере Нагумо не состоит и что все это одна большая шутка, а потом он вспоминает, как стремительно и бесшумно Нагумо приставил нож, пусть и не настоящий, к его горлу, вспоминает, что стало с Минималистом, который заявился в магазин за головой Сакамото-сана, и все тотчас встает на свои места – Нагумо попал в Ордер не за красивые глаза. Ну, или по крайней мере не только за них. – Ах да, Шин-кун, что тебе взять? – Почему мне, если выиграл из нас двоих ты? – удивляется Шин. – Очевидно, потому что это утешительный приз, – объясняет Нагумо, и Шин пожимает плечами – если он вернется не с пустыми руками, то лишь подтвердит догадки Аой-сан, да и Лу прохода ему не даст, пока он все ей не расскажет, а этого он хочет в последнюю очередь. – Вот. Нагумо вручает Шину плюшевого кота на петельке – мягкий и с милой мордочкой, он легко умещается в ладони, и Шин после короткого размышления крепит его на ключи от дома. – Чтобы избежать ненужных вопросов. – Спасибо, – смущенно благодарит Шин – Нагумо не читает мысли, но видит его насквозь. Очередь на карусель выстраивается до соседнего аттракциона и движется черепашьим шагом. Нагумо не унывает, он быстро находит общий язык с малышней, и уже через пару минут те наперебой начинают звать его старшим братцем. Поразительно, как без труда ему это дается – потому что он бывший шпион или потому что он просто такой человек, Шин не знает. Сама карусель движется по ощущениям даже медленнее очереди на нее. Окруженные совсем маленькими детьми, они с Нагумо наверняка смотрятся нелепо, но кому какая разница, если это весело. Нагумо снимает видео на телефон и просит Шина улыбнуться и помахать рукой. Шин высовывает язык, и Нагумо смеется. – Это какой по счету аттракцион? – спрашивает Шин по прошествии нескольких часов в парке, после «чайных чашек» его слегка штормит. – Я не считал, а ты? Шин собирается ответить, что тоже, но вдруг замирает. Это чувство ему чересчур хорошо знакомо – за ними следят. Он неохотно отпускает тишину, которую дарит ему Нагумо, и вслушивается в шум толпы. Среди обычных, понятных ему мыслей копошится что-то до боли похожее на корявые детские рисунки. – Нагумо… – О, ты заметил наконец. – В каком смысле «наконец»? – опешивает Шин. – Когда они за нами увязались? – Подозреваю, что они приехали на одном с тобой поезде, так что в самом начале. – Ты… Шин прикрывает глаза и сжимает переносицу пальцами. Это помогает погасить первый порыв – развернуться и уйти, второй порыв – разозлиться, нет. – Почему ты ничего не сказал? Решил, что будет забавно? – Шин-кун… – Что «Шин-кун»? Что нам теперь делать? Он сможет отвертеться, Хэйсуке умом не блещет, а препираться с Лу ему не в новинку, к тому же, какие у нее есть доказательства? Пусть думает что хочет. Ну а Нагумо не был бы собой, поступи он иначе. – Сбежим от них? Нагумо хватает Шина за руку, не дожидаясь ответа, и тут же срывается в самую гущу людей, мысли Хэйсуке становятся беспокойными и еще более неразборчивыми, пытаться читать эту кашу – сущее наказание, но Шин продолжает отслеживать их, чтобы не упустить момент, когда непрошеные гости потеряют его и Нагумо из виду. Лу и Хэйсуке не отстают, и Шин чертыхается. – Вот же упорные. Внезапно Нагумо резко тормозит и ныряет в одну из свободных фотобудок, и Шин, едва не падая, по инерции влетает в нее следом за ним и на ходу задергивает штору. Внутри светло, но ужасно тесно, вдвоем они еле помещаются – и это притом, что Шин, поджав ноги, полулежит у Нагумо на коленях. Он слушает собственное учащенное сердцебиение и чужие мысли, каракули Хэйсуке постепенно превращаются в подрагивающие знаки вопросов, а через некоторое время и вовсе исчезают. – Они сдались, можно выходить. Нагумо не двигается. – Ты сердишься, – говорит он, и это не вопрос, а утверждение. – Я не сержусь, – качает головой Шин. – Сердишься и имеешь на это полное право. Нужно было сразу тебе сказать. Шин не готов признаться Нагумо, что не заметил Лу и Хэйсуке, потому что был сосредоточен на нем, не желая отвлекаться ни на секунду, и потому что ему было так хорошо и спокойно, как никогда прежде. – Раз уж мы в фотобудке, сделаем фото на память, – меняет тему Шин, и Нагумо вздыхает. Фотографии получаются глупые, Шин корчит рожицы, и Нагумо присоединяется к нему, передразнивая его и вызывая у него смех. Когда они вновь оказываются на свежем воздухе, окрашенное на западе в оттенки розового и пурпурного небо ясно дает им понять, что день неумолимо близится к своему завершению. – Уже так поздно, – разочарованно тянет Шин. – Ну, еще на один аттракцион мы точно успеем, я специально припас его под занавес. Нагумо указывает вверх, и Шин восторженно округляет глаза. Только сейчас он осознает, что буквально в двух шагах от них находится аттракцион, посетить который ему хотелось больше всего – неспешно оборачивающееся вокруг своей оси огромное колесо обозрения Сахарного парка. В кабинке они садятся друг напротив друга, атмосфера так и располагает к разговорам из разряда «красивый вид, но ты еще красивее», и это заставляет Шина нервничать. Сумерки сгущаются, и по всей территории парка, а затем и по всему городу, окутывая его электрическим светом, зажигаются фонари. – Красивый вид, – произносит Нагумо. – Почему-то мне по душе именно ночной город. Застывший было на первой половине фразы Шин слишком громко выдыхает от облегчения на ее продолжении, и от внимательного взора Нагумо это, само собой, не укрывается. – Ждал, что я скажу «но ты еще красивее»? – Ой, да иди ты, – насупливается Шин, засовывая руки в карманы. Нагумо усмехается и ловко переводит диалог в другое русло. – Кстати, Шин-кун, я все хотел спросить, почему Сакамото-кун у тебя Сакамото-сан, а я всего лишь Нагумо? – Я ни за что не стану называть тебя Нагумо-сан, – кривится Шин, и Нагумо по-детски надувается. – Никакого уважения к старшим. Шин знает, что Нагумо не обижается, просто дурачится, как и всегда, и украдкой улыбается, пока он, подперев подбородок ладонью, отрешенно всматривается в темнеющий горизонт. Ему любопытно, как Нагумо отреагирует на его следующие слова. – Но я могу называть тебя Йоичи, если ты не возражаешь. Нагумо отнимает ладонь от подбородка и поворачивается к Шину. Он выглядит растерянно, будто его загнали в тупик, и это та реакция, которую Шин себе и представить не мог. – Ты же называешь меня по имени, вот я и подумал, что… – Я не возражаю, – как-то странно отвечает Нагумо и подается вперед. Шин не успевает закрыть глаза, наоборот, от шока он распахивает их еще шире. Пальцы Нагумо касаются его шеи, губы – губ, и Шин забывает, как дышать. Глаза Нагумо в отличие от его глаз закрыты, у него густые черные ресницы, чересчур длинная челка и светлая, кажущаяся в дрожащей полутьме фарфоровой кожа. – Ты бы предупредил хоть, – хмурится Шин, когда Нагумо отстраняется и возвращается обратно на свое место. Его щеки и уши предательски пылают, да что там, все его лицо пылает до самых корней волос. Он хочет сгореть от стыда. Хочет ударить Нагумо. Хочет снова ощутить вкус его губ. – Так это и правда твой первый поцелуй? Шин утыкается взглядом в свои колени и до белых костяшек сжимает кулаки. – И что с того? – Шин-кун. Шин поднимает голову, и все словно в замедленной съемке повторяется вновь. – Ну вот, это уже твой второй поцелуй, – шепчет Нагумо и тут же в третий раз накрывает его губы своими. – Третий. Видишь, тебе больше не нужно переживать по этому поводу. Усталость, копившаяся целый день, наваливается вдруг на Шина тяжелым покрывалом, и он молча зарывается раскрасневшимся лицом Нагумо в плечо. – Шин-кун, – зовет Нагумо, в его голосе Шин слышит шутливые нотки. – Ты жив? – Ты спланировал это заранее? – приглушенно хрипит в плечо Нагумо Шин. – Нет, это был неконтролируемый искренний порыв. И Шин ему верит, потому что как вообще можно спланировать чувства. Сам он точно не планировал влюбляться в беспечного, жизнерадостного и надоедливого, как жужжащий в жаркую летнюю ночь над ухом комар, Нагумо Йоичи. – Шин-кун, ты все пропустишь. Нагумо обнимает его за талию, и Шин все же отрывается от его плеча. Город простирается далеко внизу яркой сетью разноцветных огней, а высоко над ним чернеет бескрайнее, завораживающее, как морская бездна, небо. – И впрямь красиво. – Но я еще красивее? – поддевает Нагумо, и Шин беззлобно пихает его в бок. Когда спустя полный оборот колеса обозрения Шин выходит из кабинки, вкладывая свою руку в руку Нагумо, который протягивает ее с улыбкой и легким поклоном, на главной аллее парка уже начинается парад. Они вместе направляются в сторону метро, Нагумо ведет себя как обычно, и у Шина отлегает от сердца – между ними ничего не изменилось и не пошло наперекосяк, Нагумо Йоичи остался все тем же Нагумо Йоичи, а он – все тем же Асакурой Шином, разве что непрямыми поцелуями у Нагумо больше не получится его дразнить. На станции поезд уезжает у Шина из-под носа, обеспечивая ему несколько дополнительных минут с Нагумо, и он думает о том, что совсем недавно наверняка лез бы на стену от одной только мысли о такой перспективе. – Увидимся в воскресенье? – предлагает Нагумо, и Шин без колебаний соглашается – из множества самых разных вариантов они единогласно выбирают кино. Пропустить следующий поезд Шин не может, хоть и очень хочет. Он заскакивает в вагон спиной вперед, складывает руки рупором и, набрав в грудь воздуха, громко, едва ли не на всю станцию, выкрикивает: – Йоичи! Нагумо вскидывает брови и один бесконечно долгий миг стоит неподвижно, а затем уголки его губ устремляются вверх, он прикрывает лицо ладонью и издает мягкий, похожий на кошачье фырканье звук. Шин взмахивает на прощание рукой, и закрывающиеся двери вагона отрезают его от смеющегося до слез Нагумо.

___________________

Утром за завтраком Лу выглядит виноватой и смотрит куда угодно, но только не Шину в лицо. Хэйсуке, в отличие от нее, угрызений совести, по-видимому, не испытывает и как ни в чем не бывало бодро и с аппетитом уплетает расставленную на столе еду. Шин не сердится на них. У него отличное настроение, и когда Аой-сан, лукаво улыбаясь, спрашивает, как прошел его выходной, он, нисколько не преувеличивая, отвечает, что это был самый лучший день за всю его жизнь.