О чём молчат идеальные девочки?

      Шин Рюджин ощущалась стёсанным гвоздём — сплошь из острого взгляда исподлобья, резких слов на опережение и быстрой походки, чтобы ни окликнуть, ни встретиться глазами, ни пискнуть лишнего в её присутствии. Одним своим появлением на горизонте она затыкала неугомонные, сплетничающие за спиной языки. Упоминание её имени стелилось туманом всепоглощающего молчания. Ведь аура у неё подавляющая и необъяснимо доминирующая, даже если она не стремилась властвовать. А она к этому совсем уж не стремилась.       Ей лишнее внимание чуждо. До липкого неприятно. Оно стекало вдоль позвоночника склизко и маслянисто. Словно десяток слизней скатывалось по спине. Так что отчасти она даже радовалась тому, какой эффект непроизвольно оказывала на окружающих. Хотя на самом деле Шин Рюджин даже не старалась наводить страх.       Однажды в детстве её попросили расслабиться — и лицом, и телом. Вроде как потому что сверстникам от её взора некомфортно. Такого напряжённого, как если бы она только что свернула шею какому-нибудь мелкому грызуну. Тогда Рюджин сказала, что это и есть её расслабленное выражение лица. После чего её попросили улыбнуться, представить милого котёнка или щеночка, например. Будда милостивый, лучше бы они ей пулю в висок пустили, как когда-то отец — этот строгий, скупой на эмоции и любого рода эмпатию человек — застрелил у неё на глазах собаку, которую сам же ей и подарил.       — Она расплатилась за твои ошибки, потому что ты не смогла научить её дисциплине, — сдувая с дула ружья пороховой дым, сказал тогда он.       А Рюджин на всю оставшуюся жизнь усвоила оставленный между слов урок: ты всё обязана держать под контролем. Себя. Свои эмоции. Своё окружение. Которого, впрочем, легче не иметь вовсе, ведь нести ответственность за других нелегко, управлять окружающими тяжело. Но она научилась этому по-своему. Постепенно. Изменив себя до неузнаваемости.       Сначала она замолчала. Постепенно, чтобы не так очевидно бросалось в глаза. Первое время безразлично пожимала плечами, мол, мне всё равно. Сливалась одинаковыми «мне некогда» в групповом чате для тогда-ещё-подружек. Потом уже просто игнорировала вопросы. И её перестали куда-либо звать, о чём-либо спрашивать, потому что в общем гомоне тишина одного часто становится незаметной.       Затем она огрубела: ожесточила взгляд, резьбой прошлась по манере общения — если уж довелось столкнуться. Рюджин ни с кем не ругалась, не говорила гадостей, никого не запугивала. Но тон её, лишённый разнообразия эмоциональных оттенков, поневоле угнетал и подминал.       И наконец она закрылась. Заперла свои желания, мысли и чувства на замок, оплела его железной цепью. Чтобы наверняка. Чтобы никто не подобрался, не прочитал, не узнал её.       Отстранившись полностью, Рюджин смогла вселять опасность… нет, опасение на инстинктивном уровне. Подчинить себе чужие взгляды, речь и даже направленные в её сторону вздохи. И для этого ей совсем не нужно было угрожать статусом дочери районного судьи. Наоборот, она специально об этом не распространялась. Ведь тогда неизменно бы привлекла лишь ещё больше внимания. Хотя она всё равно привлекала его своим молчанием.       — …Думаешь Рюджин такая, потому что у неё в семье проблемы? — чужой разговор на середине повествования зашёл в туалетную комнату.       — А почему нет? Наверняка или родителей вообще нет, или им на неё плевать, вот она и ходит такая неотёсанная, — всезнающе ответил второй голос.       — Родители у меня есть, — на выходе из кабинки ровно произнесла тогда Рюджин. Пройдя к раковинам, подставила руки под холодную воду, поймала пристыженные взгляды и добавила. — Плевать им на меня или нет, уж не подскажу. Но могу дать номер отца. Спроси у него сама, если тебе так интересно, Со Ра.       Поверили они ей тогда или нет, Рюджин было плевать. Она в любом случае не соврала. Может быть, совсем немного, да и то — самой себе. Но в целом её это устраивало. Хотя наверное правильнее будет сказать, что она научила себя довольствоваться тем, что с ней происходит. Потому что она знала: заводить друзей, сближаться с кем-то, делиться секретами — всё это сделает её уязвимой. Ведь ты уязвим, когда тебе есть, что терять. Поэтому гораздо легче спланировать свою жизнь так, чтобы терять было нечего. Вот только проблема в том, что Рюджин уже есть, что терять.       Одна за другой в её жизни стали появляться секреты, расколовшие бесстрастное отчуждение, к которому она так долго себя приучала.       — Не хочу разочаровывать твоего отца, но, кажется, скрипка совсем не для тебя, — полным искреннего сочувствия голосом сказала Минджон, к которой Рюджин по совершенно дурацким и откровенно устаревшим правилам должна обращаться «госпожа Ким».       Она была достаточно молодая, чтобы отец рассматривал её кандидатуру не без скепсиса, но с хорошим послужным списком, чтобы он закрыл глаза на её далеко не преклонный возраст. Ох, к его несчастью, Ким Минджон оказалась ещё и достаточно бойкой и дерзкой на характер, потому что после этих своих слов с заговорщической улыбкой спросила:       — Не хочешь попробовать гитару?       И Рюджин хотела. Возможно, не потому, что сама того неосознанно желала, а потому, что её впервые спросили, не хочет ли она что-то попробовать.       — Скрипку оставим, но для отвода глаз, что ты хотя бы «Весну» Вивальди смогла отцу сыграть. Уж с этим справишься. А гитара станет нашей с тобой маленькой общей тайной.       Обманывать такого человека, как господин-районный-судья-Шин, в самой плохой перспективе было совсем уж дерьмово. Причем сразу всем. Но адреналин зашкаливал, а гитара оказалась гораздо предпочтительнее унылой скрипки, так что Рюджин уже на середине предложения энергично кивала головой в знак согласия.       И эта маленькая общая тайна породила множество других, которые заставили ту самую железную цепь на замке собственных желаний заржаветь.       Вторым секретом стали сигареты.       Впервые она вдохнула табачный дым, когда какой-то старшеклассник — как же его там? Минхван? Минчон? ой, да какая разница — попытался подкатить к ней в закутке внутреннего двора. Возможно, чтобы покрасоваться перед друзьями или просто от нечего делать. Но Рюджин уже даже не вспомнит его лица сейчас. Она вообще мало кого в глаза помнит, разве что какие-то отдельные примечательные детали внешности. В случае того парня при попытке вспомнить его имя перед глазами мелькает только самодовольная усмешка. Возможно, потому что она смотрела только то на тлеющую медленно сигарету у него в руках, то на его губы, выдыхающие сизый дым между ними. Рюджин не помнит и того, как в итоге послала его, зато всегда отчётливо вспоминает, как аккуратно взяла у него из пальцев сигарету и затянулась. Вполне себе слабо, чтобы закашляться от прогорклого привкуса, который расползся по горлу. Но достаточно, чтобы ощутить, как стихли все мысли в голове.       Сигареты не принесли ей спокойствия, не успокоили нервы. Они просто поставили назойливые мысли на беззвучный режим. Рюджин всё ещё слышала их вибрацию внутри, всё ещё чувствовала, как её саму потряхивает немного, но с этим смириться было всё же гораздо легче, чем когда они наперебой голосили внутри черепной коробки.       Особенно когда каждая вертелась вокруг Хван Йеджи, которая стала самой, самой большой из всех тайн Шин Рюджин.       Рюджин узнала о ней раньше, чем та замелькала в школьных коридорах, потому что отец — молчаливый и предпочитающий перманентную тишину — за завтраком вдруг начал разговор:       — К вам в школу перевелась дочка председателя Хвана из HH Enterprises, — звук его голос был слишком резким, слишком неожиданным в привычном молчании, разбавляемом лишь стуком металлических палочек время от времени. Рюджин невольно вздрогнула, но виду не подала и только подняла на него выжидающий взгляд. — Пообщайся с ней, расположи к себе, можешь даже предложить вместе позаниматься у нас дома. Тебе будет полезно обзавестись такими влиятельными друзьями.       «Мне очень нужны поддержка и влияние председателя Хвана» — ясно читалось между строк.       — Хорошо, отец, — сухо сорвалось с губ между глотками апельсинового сока. Щедрыми, но так и не давшими возможности смочить горло.       Найти Хван Йеджи среди остальных учениц не составило труда: она заходила в помещение раньше, чем взгляды окружающих обращались к ней. Шаги, походка, запах — всё это привлекло всеобщее внимание с первой секунды, и по прошествии времени оно лишь возрастало. Рюджин слышала её имя на устах одноклассниц на каждой перемене. Стеснённым шёпотом, бурным обсуждением и мечтающими вздохами Хван Йеджи преследовала Рюджин на каждом углу. Её личность словно растворилась по всей школе сразу, хотя Шин так ни разу и не пересеклась с ней в течение учебного дня. Зато они до неожиданного странно столкнулись после занятий.       Рюджин отправила отцу сообщение, мол, они решили позаниматься с Йеджи в школьной библиотеке, хотя по планам должна была поехать к Минджон, но преподавательница по гитаре в последний момент написала, что им лучше перенести занятие на другой день. Домой возвращаться было глупо, ведь горничная наверняка докладывала, во сколько Рюджин переступает порог, и тогда её ложь была бы столь нелепо раскрыта. Идти к охраннику и просить у него ключи от музыкального зала, чтобы порепетировать самостоятельно, тоже было бессмысленно: доступ к внеклассным комнатам могли получить только руководители кружка или назначенные ими старосты. И, конечно, охранник знал их всех в лицо, как же иначе, господи ты боже мой. Так что она решила отсидеться в укромном месте, пока не подойдёт время, чтобы водитель забрал её из школы. И, присев на каменные перила, стянула узкий школьный пиджак, расстегнула первые пару пуговиц блузки, расслабила давку на галстуке фирменной расцветки, а потом… Глубоко вдохнула.       Однако, как выяснилось, не таким уж укромным было её место.       — Можно и мне одну? — спросила Йеджи, вынырнув словно из ниоткуда в том самом закутке на внутреннем дворе.       Она стояла перед Рюджин вся такая гладкая, приталенная, в форменной юбке выше колена и балетках от Roger Vivier. Чуть склонив набок голову, смотрела с лёгким прищуром и по-лисьи загадочной улыбкой то на Рюджин, то на пачку сигарет у неё в руках, а её идеальные локоны тёмной рекой стекали по выглаженному плечу белой рубашки. И хотя появилась она внезапно, Рюджин почувствовала её присутствие немногим ранее. Потому что порыв ветра вместе с опавшими листьями вишни подхватил и аромат чужих духов — нежный, невинный и обманчиво чистый, потому что за мягкой естественностью он прятал упорные труды парфюмеров, пытавшихся воссоздать тот самый запах свежевыстиранного белья и мыла. А значит уже был искусственным.       Рюджин, дёрнув бровью, взгляд подозрительный подняла. Вперилась глазами, оценивая — блефует ли, не побежит ли сдавать её с потрохами директору или заведующему по учебной части. Потому что хорошие девочки в форменных юбочках до колена, балетках от Roger Vivier и с дорогущей, но не броской сумкой за пару-тройку миллионов вон не курят. По крайне мере, уж точно не дешёвый Caribe с ментолом за четыре с половиной тысячи вон, которые Шин покупала через Минджон. Но в итоге лишь молча протянула открытую пачку.       — Что, даже прикурить не дашь? — не без ехидства задала вопрос Хван, вновь нарушив устаканившуюся обратно тишину первой.       Рюджин могла просто передать ей зажигалку, но вместо этого почему-то спрыгнула с насиженного места, подошла к Йеджи вплотную и сама подожгла сигарету, при этом так и не вынув изо рта своей. Она бесстыдно рассматривала дочку председателя НН Enterprises, пока огонь в её дешёвенькой Cricket из круглосуточного через пару кварталов от школы не начал жечь пальцы.       Хван Йеджи ощущалась непостижимым творением искусства от гениального мастера — летящая, воздушная походка, искрящийся смех и сбивающий дыхание томный взгляд из-под полуопущенных ресниц, который одновременно и загадочный, и понимающий, и будто бы насквозь тебя видящий. Она смотрела так, что ты невольно становился жертвой её чар. Потому что Хван Йеджи казалась привлекательной даже в мазках каких-то несовершенств, неброских и совсем уж неочевидных, потому что смотришь на неё и думаешь: идеальная. С какой бы стороны Рюджин на неё не смотрела, иной мысли в голову так и не приходило.       Идеальная по мнению старших, она всегда выдерживала официальный стиль в общении со взрослыми и кланялась так учтиво, что у Шин поясницу ломило. Настоящая покорная лань: никогда не отказывала в помощи, со скромной улыбкой соглашалась на любые поручения и просьбы, и голос у неё не дрожал, а слова нужные всегда находились.       — Благодарю за приглашение, господин Шин, — и что самое ужасное: её интонациям хотелось верить. — Надеюсь, вы не будете против, если мы с Рюджин вместе позанимаемся у вас дома, пока за мной не приедет отец?       Потому что Рюджин не покидало ощущение, что Йеджи искренна в каждом сказанном слове. Как если бы её вежливые улыбки, адресованные районному судье, не были лишь нормой вежливости, а скромный смех за ужином перед её отъездом не приходилось выдавливать из себя через силу. Ведь самой Рюджин дома трудно даже дышать.       Но только не в те моменты, когда они вместе сидели на мягком ворсистом ковре в гостиной, склонившись над учебниками друг друга.       Идеальная по мнению сверстниц, она одним только внешним видом ясно намекала на статусность своей семьи, но при этом никогда этим не кичилась. Хотя ей и не нужно было, потому что и в школьной форме Йеджи выглядела по-особенному. Утончённо и грациозно. Неизменно привлекая внимание, которое ей не претило, но она его и не жаждала. Просто естественно принимала.       Рюджин всегда невольно провожала Хван взглядом в школьных коридорах, наблюдая, как одноклассницы, окружив её подобно стайке невзрачных воробьёв, то следовали за ней из класса в класс, то едва ли не в рот заглядывали, когда она отвечала на их вопросы, то вздыхали на переменах, запершись в туалете.       — Видела новую сумочку Йеджи?       — Да, такая классная, я то-о-оже хочу себе такую…       — Ага, сможешь позволить, если у тебя лишние восемь миллионов вон под кроватью завалялись.       — Интересно, каким блеском она пользуется?       — Спросить не думала?       — А есть смысл? На моих губах он всё равно не будет так смотреться…       — Ох, я так ей завидую! Красивая, женственная, богатая… Так и все мальчики в школе головы сворачивают, когда она по коридору идёт!       — Кстати, слышала, что Сонджун звал её на свидание в прошлый четверг?       — Да ну?! И что там, что там было?       — Конечно, Йеджи ему отказала…       — А ведь Сонджун такой красавчик!       Рюджин наслушалась всякого: бесперебойное обсуждение Хван преследовала её в женском туалете, учебном классе, раздевалке и даже библиотеке. И при этом никто ни разу не заикнулся о ней в негативном ключе. Даже те обречённые вздохи в туалетах были полны разве что белой зависти. Так вообще бывает? Ладно, кого она пытается обмануть… Конечно, бывает. Но только если ты — идеальная Хван Йеджи.       Она ведь и по мнению Рюджин такая. Ей не подобрать иных слов, потому что при одном взгляде на Йеджи буквы смешивались, их не получалось собрать между собой во что-то связное. Особенно когда она притягивала Шин за ослабленный галстук, и сама льнула ближе, мягкими губами впиваясь отнюдь не нежно, а требовательно и жадно.       Впервые они поцеловались на школьной крыше в перерыве между уроками друг друга — когда Рюджин подходила к воротам, Хван прислала ей сообщение, что будет ждать её там после третьего звонка с урока.       — Что на тебя нашло, лисичка? — уперевшись ладонями в колени, с судорожной одышкой спросила Шин. Преодолевая пролёт за пролётом, она успела множество раз пожалеть, что вместо спортивных факультативов нередко прячется в закутке на внутреннем дворе с пачкой Caribe. — Дорам насмотрелась и поддалась сомнительному очарованию школьных крыш?       — Ага, и первое правило крыш в дорамах: тут до нас никому нет дела, — Йеджи с загадочной улыбкой раскинула руки в стороны. Затем неторопливо подошла к выпрямившейся Рюджин и заглянула ей в глаза.       Наверное, это длилось недолго, но сказать точно не представлялось возможным — когда они сталкивались взглядами, время переставало существовать и то текло вязко и густо, то проносилось так стремительно, что, казалось, успевали смениться эпохи.       И потом она вдруг приблизилась, сократив расстояние между ними до по-опасному непозволительного. Мир остановился, чтобы Шин Рюджин успела почувствовать, как чужие губы — сладкие, с вишнёвым привкусом — накрывают её собственные, сухие и искусанные. И она прочувствовала. Каждой клеточкой тела растворилась в опьяняющем притяжении, которое невидимо искрило между ними слишком долго, а потом вдруг… бах! и окружающий мир погряз в темноте, пока они наслаждались друг другом. Им тогда, кажется, влепили по выговору за опоздание, а может даже и за два — Рюджин сейчас даже не вспомнит, как они спустились обратно, что было потом, о чём говорили учителя, потому что всё это не имело смысла, ведь единственное, о чём она могла думать, — оставшийся на губах вишнёвый привкус. Уже вечером, лёжа на кровати и слепо пялясь в потолок, Шин вдруг почувствовала: ей стало легче дышать. Грудь больше ничего не стискивало. Только сердце билось быстро-быстро так. Наверное, потому что до этого едва трепыхалось под натиском железных цепей.       На следующий день и после него, даже через несколько недель и пару месяцев между ними ничего не изменилось. Они не стали ходить под ручку, не начали останавливаться в коридорах, чтобы поздороваться и поболтать. Они вообще никоим образом не подавали вида, что сколько-нибудь общаются. Но при этом никогда не упускали возможности спрятаться под лестницей в дальнем крыле или встретиться на заднем дворе в перерыве после физкультуры, чтобы урывками поцелуев мазнуть по щекам, губам, шее и скулам. Или руками талию судорожно гладить, стискивать судорожно, когда языками сталкивались, а ещё бесстыдно изводить друг друга, скользя пальцами на грани фола форменных юбок. Чтобы потом наскоро поправлять прически, затягивать потуже галстуки и размазанный блеск большим пальцем утирать перед тем, как подтолкнуть на выход и разойтись до следующего дня.       Выловить Йеджи после уроков почти не представлялось возможным: у неё расписание едва ли не плотнее, чем у президента. Теннис, танцы, дополнительные в частной школе, индивидуальные занятия с репетитором по подготовке документов к поступлению.       Поймать Рюджин и того сложнее — каждый шаг под контролем отца, там ни минуты без надзора.       Но Йеджи уродилась удивительно породистой лисицей, так что с годами научилась пользоваться своим положением. Мужчины в их семье привыкли видеть идеальных женщин, и их супруги взращивали таковых поколениями. Но только своим дочерям они говорили, для чего так важно соответствовать ожиданиям в семье Хван. А Йеджи поделилась этим секретом с Рюджин.       — Когда я была маленькой, мама кое-что сказала мне, а я запомнила её слова на всю оставшуюся жизнь, — они сидели в гостиной дома Шин, пока их отцы уединились в кабинете районного судьи. — Быть женщиной всё равно что исполнять десятки ролей одновременно. И чем естественнее твоя игра, тем больше зрителей ты покоришь. А завоёванные сердца публики очень восприимчивы к своему кумиру. Понимаешь, о чём я?       — Вполне, — сказала Рюджин, но взгляд от рабочей тетради по биологии не оторвала, только губы подковой выгнула. А когда она так делала, то вряд ли вообще слушала, о чём ей говорили.       — Ими легко манипулировать, — всё равно продолжила Йеджи и добавила, бросив беглый взгляд вглубь коридора — туда, где должен был располагаться кабинет отца Рюджин: — В особенности мужчинами.       Но Рюджин слушала. И даже спросила себя, сколько раз Хван приходилось таким образом манипулировать кем-либо. Впрочем, ответа на этот вопрос предпочла не знать. Наверное, потому что боялась, что её имя тоже могло там оказаться.       И хотя она этого никогда не узнает, но если бы даже у неё хватило духу озвучить промелькнувшую в голове мысль, Йеджи бы заверила, что её имя никогда не окажется в этом списке. Потому что кроме Рюджин она никогда и ни с кем не чувствовала себя… собой. Рядом с Рюджин Хван Йеджи чувствовала себя естественнее некуда. Могла ёрничать, подначивать и по-детски дуться. Смеяться, пока не скрутит живот. Дразниться, гримасничать и намеренно испытывать чужое терпение. Несдержанно ругаться, когда что-то не получается, устало вздыхать и хмуриться-морщиться-злиться. А ещё совсем не играть. Рядом с Шин Рюджин идеальность сбоила, и свет лился уже совсем под другим углом — когда видно все изъяны и промахи. И при этом можно было не думать, что ты не оправдала чьи-то ожидания, потому что даже после всего тебя продолжали понимать, ценить и желать.       Возможно, даже любить.       Им обеим звучание этого слова всё равно что скрежетание мела по школьной доске. Потому что одна до сих не смогла выбраться из железных цепей, пускай уже и подбитых коррозией тайн, больших и не очень. А в искусно построенном сценическом мире второй подобного акта предусмотрено не было. Их такому никто и никогда не учил. И это, наверное, самый постыдный секрет идеальных девочек: они не знали, что такое любовь.       Но при этом сбежали, держась за руки, посреди благотворительного банкета, организованного семейством Хван. Красиво, когда уже начало смеркаться и испещренный облаками ягодный закат напоследок приласкал их лица последними лучами. Тихо, только шурша подолами вычурно элегантных платьев, которые для них выбирали секретарши вечно занятых родителей. И совсем уж неподобающе, потому что таксист высадил их у первой попавшейся набережной, где они спустились к воде, испачкав полы шёлковых юбок, уселись на ступеньки и разделили одну сигарету на двоих. Целуясь, чувствовали ментоловый привкус дешёвых Caribe на губах друг друга, который перебивал и невесомую мыльную чистоту, и терпкую мшистую горечь духов каждой. Забывались, растворяясь в чужом тепле. И думали, что если уж никто не удосужился научить их чему-то, они будут учиться этому сами. Будут вместе ставить эксперименты под названием «доверие», «понимание» и «любовь».