Под забором

      Пробуждение почти всегда начинается с бесконечных стуков в дверь и противного кислого привкуса во рту. Может, он снова не нашел сил почистить зубы, а может, это всего лишь дуло старого ружья, что он крепко сжимает челюстями.       Холодное, стальное. Ну точно ружьё.       Палец стоит у предохранителя, и он совершенно не понимает, что его останавливает. Трусливость? Надежда на лучшее? Наивная мысль, что все страдания окупаемы? Ведь у любой победы есть своя цена, разве не так?       Медный вкус во рту ощущается явственней. Он закрывает веки, но лоб его так напряжён, что видны все морщины разом, а руки так трясутся, что он скорее выстрелит по случайности, чем намеренно. Но тогда это не будет иметь смысла.       А стук в дверь всё не прекращается, наоборот, становится лишь громче, ближе, будто это в дверь его комнаты стучат — в дверь его поломанного сердца — и он постоянно и постоянно её открывает, впускает незнакомцев, а потом выносит трупы в мусорных мешках.       — Вы что, спите? — скрип двери и голос соседской дочки оказываются куда реальней и ближе. Домовладелец крупно вздрагивает, убирая ружьё дрожащими руками куда подальше, кажется, случайно ударив зубы. Как же нелепо. Он надеется, что девочка ничего не заметила. — А то я стучу, стучу, а Вы молчите. Подумала, что странно, Вы же ночью обычно нас всех охраняете, поэтому и носите оружие, верно ведь?       — Да, верно, — домовладелец ждёт, пока сердце успокоится. О чём он только думал? Стрелять посреди ночи, чтобы разбудить всех и подарить ребёнку очередную травму от лицезрения свеженького трупа? Дебилизм. — А ты чего не спишь?       — Там снова этот страшный высокий дядя…       Глаза домовладельца закатываются автоматически. Действительно, блять, кто ж ещё там может быть. Стоит, небось, так предано и верно под дверью, ждёт приглашения, как вампир. На нервы действует, как жук противный, которого ни прихлопнуть, ни придавить — высокий слишком.       Но вот лицо девочки в этот момент кривится, уголки губ падают, а брови жалостно изгибаются домиком. Зрелище, право, не из приятных. Домовладелец никогда не питал особой радости к детям, тем более, к чужим, тем более, к плачущим. Но девочку жаль.       — Он очень долго стучался, я проснулась, думала, это курьер еду для котика принёс…       — Ты же знаешь, что он не зайдет, — домовладелец вздыхает, мимолётно задумываясь о том, что давненько курьера не видал. — Пока мы не одни в доме, мы в безопасности, — даже если он совершенно не уверен, что мадам с трупом своего муженька или укуренный хиппи относятся к чему-то безопасному, тем более, для психики ребёнка (он правда пытается себя убедить в том, что его это не волнует). Чувак с дредами предлагал вдове размешать рассол из-под огурцов в ванной, чтобы тело её мертвого мужа лучше сохранилось. Ну не пиздец ли?       Быть может, самый адекватный из находящихся внутри — Иностранец. Но домовладелец не может утверждать, он его не понимает, хотя тот, кажется, пытается вести себя вежливо. Пожалуй, единственный, кто вообще вёл себя вежливо в последние дни.       Но он всё равно никому не доверяет. Нет никаких точных признаков гостей, нет какого-то правила, которое подходило бы всем разом. Нет никаких… гарантий того, что он убивает чудовищ, а не обычных запуганных людей, которых сам же пускает в свой дом.       — Иди спать, я разберусь, — и, убедившись что девочка улеглась и закрыла глаза, домовладелец подходит к двери. Этот гость даже стучит иначе. Не так, как все остальные.       И всё же, что мешает ему просто войти?..       — Разве не замечательно, что каждую ночь мы встречаемся в нашем особенном месте? — несмотря на то, что голос доносится из-за двери, домовладелец уверен, что открой он — звук был бы не менее глубоким; пронзающим, заставляющим дрожь каждый раз пройти по телу.       Но есть в этом всё же что-то комичное.       — Особенное место — это мой дом, типа? — вскидывает бровь домовладелец. За всё это время у него выработался рефлекс — на каждую фразу Бледного гостя закатывать глаза.       Бледный больше не ощущается как опасность. Скорее, как надоедливый умалишённый родственник, которого выпустили из дурки явно раньше положенного, и тот нашёл увлечение в причинении дискомфорта другим.       Мораль в том, что он приходит под порог каждую ночь, уже как родной, будто слушать его странную чушь под дверью — такой ночной ритуал. Иногда домовладелец просыпается от того, что не слышит стуков в дверь слишком долго. Будто без них как-то… одиноко.       — Да, особенное место — это твой дом, — вкрадчиво и весьма размеренно кивает гость. — Ты разве не заметил?       — А ты разве не доёбываешься до каждого?       — Я похож на Деда Мороза? — лицо Бледного очень комично меняется. Каждый раз он смотрит на домовладельца так, будто тот бред несёт, а не наоборот. — Думаешь, я с подарками прихожу?       — Ну, — домовладелец даже невольно фыркает. Подумать, блять, только. И давно его веселят разговоры с ним? — Надеть бороду, шубу, шапку — и как вылитый, — подстёбывает он.       Гостю, кажется, нужно оправиться от этого морально. Он помолчал. Жаль, что всего лишь пару секунд.       — Очень лестно это всё конечно, — его рот вновь растягивается в уже привычной жуткой улыбке. Забавно, но она тоже страха больше не внушает. Он, скорее, похож на щелкунчика. Засунул орех, херанул по башке… — Но слушай… а ты один дома?       — Нет, — честно отвечает домовладелец, пытаясь себе внушить, что ему не нравятся фантазии о том, как он раскалывает орехи с помощью зубов Бледного.       Лицо в глазке меняется снова. А он сегодня удивительно щедр на эмоции.       — Никакого толку от этих комбинезончиков жёлтых нет, — недовольно пыхтит гость, закатывая глаза и сжимая челюсть со своими идеальными белыми зубами (ну точно какой-то стоматологический бренд рекламирует). — И резиной плеваться приходится, и людей тебе оставляют… — домовладелец не успевает сказать, что ему ужасно жаль. — Почему-то Вселенная не позволяет нам с тобой уединиться, ну так, может быть, это уединение нам и не нужно? Я не стеснительный. Но если тебе совсем некомфортно, то так и быть, я подожду. Я очень терпеливый.       Тишина теперь следует с другой стороны двери, однако ответ долго не ждёт:       — …Чё за хуйню ты щас высрал? Какое захрен уединение? У меня тут дети вообще-то, — как будто остальное его не смутило.       — Да, у тебя тут дети вообще-то, подбирай выражения.       И ведь домовладелец действительно ни разу не слышал от него ругательств. И сам всегда звучит как-то особенно ровно и даже интеллигентно. Джентльмен ёпта.       — И вообще, в наше время мало кто любит мужчин с прицепом, а ты ещё выбираешь, — гость вскидывает брови, дёрнув ими играючи пару раз, а лицо его выглядит так злорадно, будто он пытается пристыдить.       — Ты иди-ка нахуй, а? По-товарищески тебя прошу, — крик души. — Мы оба знаем, что у меня есть заряженный ствол, — как будто это его спасёт. — И он направлен в твой хер, дылда ты, бля, бесстыдная! Был бы хоть на пол метра ниже, а!       — Какие очаровательные угрозы, — Бледный кривит очередную странную гримасу. Ему это искренне нравится. Нравится, что домовладелец продолжает разговор, а более того, поддерживает его подъебки и безумно (просто до опиздохуения!) странный флирт. Стоп, это действительно флирт? — А ты мне покажешь? Правда-правда?       Да, это флирт.       — Безусловно, а потом себе запихаю его в рот и выстрелю.       — Интересные у тебя предпочтения, но гибкость… впечатляет!       «Да блять, нахуй ты уже иди, заебал жопой тереться тут каждую блядскую ночь», — хочется ему высказать, но домовладелец даже в мыслях сам себе лукавит. Да кто он такой, чтобы отказываться от собеседника, причем, добровольного.       — Может, мне тоже стоит кота принести и ты меня впустишь? — вдруг говорит этот маньячела. — Правда не думаю, что сумею найти живого.       — У меня потолки в доме низкие, — отмахивается домовладелец, в очередной раз убеждаясь: бороться бесполезно. Всегда.       Он садится спиной к двери, придерживая ружьё поперек груди.       — А того длинного ты значит впустил, который весь бар разнёс, я всё ви-идел.       И ведь не отвертишься, блять!       — А тот длинный хуйню не пиздел и прости господи, — он крестится, — шары свои не катил в мою сторону.       «Тот длинный» был, по мнению, домовладельца, самым адекватным посетителем его дома. Прямолинейный, иногда грубоватый, но очевидно не со зла. Душевный был мужик, факты в лицо видел, говорил по делу всегда… жаль, что тот мёрзнущий парнишка оказался гостем. Очень жаль. В моменте домовладельцу даже казалось, что соседи по комнате подружились, и Куртка не выглядел, будто желает зла. Вдруг он и сам не знал, что гость? Или знал, но ещё не отошёл от ужаса?       А ведь самое стрёмное, что все убийства происходят, пока домовладелец спит. Неужели спит настолько крепко, что не замечает? Неужели никто не кричит в это время? Почему его до сих пор ни один гость не убил?       И все ли они убивают? Что насчёт кассирши? А была ли она гостем вообще, или те её мысли — лишь следствие нервного срыва, а все признаки — всего лишь совпадения? Сейчас все сходят с ума. А вдруг он сам — гость. Поэтому его не трогают? Как вообще становятся гостями… и становятся ли. Неужели этот Бледный маньяк тоже был человеком, и всего лишь стал таким? Или же он просто нашёл бедного парнишку, на которого натянул свою кожу, как говорили в новостях?       Хотя вряд ли он искал человека свыше двух метров ростом, чтобы костюмчик подошёл. Не бывает таких. Да ведь?..       — Так очаровательно наблюдать за тем, что ты отказываешься от того, в чём нуждаешься больше всего… — интонация Бледного становится размереннее и тягучее, но горькой и настораживающей, как дёготь.       — О чём ты? — думает домовладелец, что это очередной его бред, но нутро почему-то сжимается в предчувствии нехорошего. А что сейчас хорошо? Интересно, а гости тоже волнуются? Тоже испытывают страх? Если судить по тем, кого он убил — да. Наверное, это его держит. Вера в то, что в собеседнике его осталось нечто человеческое, нечто простое, нечто, что их… объединяет. Оставляет незримую тонкую нить. Иначе хули он приебался-то?       — О твоём одиночестве, — очень просто и честно отвечает Бледный.       Домовладелец молчит, его собеседник тоже, но… слышно, как его тощие твёрдые пальцы ложатся на входную дверь.       — Мы оба знаем, что ты не решишь свою проблему, — эта фраза очередной раз напоминает, что между ними только хлипкая дверь, и слышит домовладелец его где-то над ухом. — И никто не решит. Никто тебя и пальцем не тронет, не так ли, любимчик Вселенной?       — Что за бред ты опять несёшь? — бормочет он, стискивая ружьё в холодных липких пальцах сильнее. Дарило бы оно хотя бы иллюзию безопасности. Но не может дать безопасность то, чьё предназначение убивать.       — Я всего лишь предлагаю тебе свою помощь, — голос Бледного как никогда мягок и благосклонен, и это вновь вселяет страх и сомнение, но вместе с тем нерациональное желание согласиться, что бы он не предложил. — Многим не хватает этого в нынешние времена, не так ли? Простого человеческого понимания…       — Ты даже не человек, — звучит не особо уверенно. Так ли это? Да сто процентов.       — И что? Разве это мешает тебе высказывать мне свои переживания? Разве ты это делаешь не потому, что одинок настолько, что готов общаться с любым, кто готов тебя выслушать? Даже с кем-то вроде меня? Разве ты не можешь быть этому благодарен?       Домовладелец слышит, как зубы Бледного скрипят от улыбки.       — Не сложно ведь сказать «спасибо»?       — Нахуй иди.       — Прелестно, — по интонации он точно в восторге. — Ты запускаешь кого не попадя, лишь бы не быть одному, но прекрасно знаешь, что никто эту дыру внутри тебя заполнить не сможет. Об этом же ты думал, да? Когда застрелил паренька в куртке, не так ли? О том, что либо он тебя сожрёт, либо твоя собственная боль, но ты же не настолько глуп, чтобы решить, будто второе — лучше.       От слов рёбра стискиваются, сжимая лёгкие и сердце, будто всё его тело стремится самоуничтожиться. Ему и вправду страшно. Блядски и невозможно страшно, и дело совершенно не в этом нелепом и несуразном апокалипсисе. Ведь всё осталось как было, лишь поменялись знамена. Всё осталось как было, лишь сменили афишу идей. Он всё так же один, как и всегда. Его дом кишит людьми, а вокруг ни души.       И тем не менее, он продолжает с ним… общаться. Беседовать обо всякой хуйне, слушать его странные доводы и мысли, делиться своими переживаниями, спорить, злиться, каждую ненавистную им ночь. Он давно смирился с тем, что всё в его жизни ненормально, но зачем он продолжает делать то, что не помогает никому? Он уверен, что даже не хочет конца этого апокалипсиса. Потому что, а что потом? Проиграно всё.       После затяжного молчания гость всё же продолжает. Он никогда не оставляет его в покое:       — Я задам вопрос ещё раз. Ты… не торопись, подумай хорошенько. Понимаю, это может быть сложно, но… скажи-ка. Ты дома один?       Домовладелец смотрит на ружьё в своих руках, на свои пальцы, вспоминает будто бы вообще всё: и предсказание Гадалки, и все эти бессмысленно тяготливые беседы со всеми временными соседями, у которых тоже всё плохо. Всё всегда плохо.       Неуверенные ноги чуть дрожат, но поднимают его. Домовладелец кладёт ладонь на ручку двери, и та будто льдом покрыта. Он открывает дверь.       — Да, я один.       Он поднимает голову на Бледного маньяка, и его улыбка буквально ослепляет. Так близко гость кажется великаном из фантастических фильмов и книг, появляется ещё больше вопросов, почему же он сам не открывает дверь, почему он спрашивает?       Душа замирает, когда тощие руки тянутся к нему. Домовладелец не делает шагов назад, будто бы уже усвоил урок, будто бы сейчас, наконец, всё, что тяготило его душу, уйдёт навсегда.       Длинные холодные пальцы хватают его за шею, поднимая над уровнем своего лица.       Бледный щурится, будто всматривается в домовладельца изучающе, и тот уже смирился давно, что эта жутка улыбка — последнее, что он увидит. Он уже не против.       — Рад, что ты признался в этом хотя бы себе, — звучит от гостя у самого уха, но звучит одобрительно. Пальцы на шее сжимаются всё сильнее и сильнее.       Именно этого он и хотел. Ружьё всегда дрожит в руках, всегда не хватает смелости. Будто бы он никогда не мог держать жизнь в своих руках, и потому передал в другие.       Хрипя от удушья и прерывисто смотря бледному в жуткое лицо, домовладелец выдавливает скромное, но искреннее:       — Спасибо.