Клятва тени, отлитая в плоть

Очертания его лица, благородного и, скорее всего, бледного, словно у мраморной статуи, складываются в само значение слова «спокойствие». Оно выражает немую уверенность, что рождается на пару с невозмутимостью из огромного стажа в сражениях, оставленных позади, — но никак не безразличие. Под тяжестью шлема, обычно скрывающего его дымчатый взор, в густой пелене которого иногда вспыхивают два аметистовых уголька — холодный огонь сдержанности, бесстрашно встречающий любое сопротивление на своём пути. Он, в прошлом руководящий целой армией и знавший огромную цену истинной мощи, видел в Сон Джин Ву не просто растущую силу. Это была несгибаемая воля, жажда развития и неизбежность трудностей, взваливаемых им на свои плечи и преодолеваемых без единой жалобы. И в понимании всего этого Игрис находил ответ на свой главный вопрос. Его верность бывшему Монарху — долг, высеченный клинком на его доспехах — никогда не касалась сердца. Чего нельзя было сказать о преданности Сон Джин Ву, которая будто неумолимо рождалась заново каждый новый день, усиливаясь в независимости от пройденного времени. Она была выбором. Обоснованной опытом привязанностью. И его теневая грудь, лишённая биения, полноценно отзывалась на это чувство. Однако за покровом безоговорочного служения таилось слишком человеческое для существа, сотканного тьмой, — влечение. За внешним бесстрастием, под окаменевшими от времени доспехами, оно взрастало, выходя за рамки обыкновенного служения. Первоначальное уважение к силе нового Короля постепенно переплавилось в нечто глубокое — личное и трепетное. Наблюдая за тем, как некогда хрупкий сосуд закаляется в горниле бесконечных битв, Игрис испытывал чувство, забытое за века преклонения — жгучую, почти отцовскую гордость. Ледяной огонь в его нематериальных глазах, лишённый страха перед любым противником, время от времени обретал редкую теплоту, когда он смотрел на Сон Джин Ву. Та самая доблесть, что когда-то служила знамени другого Монарха, теперь безраздельно принадлежала новому Королю — всему ему, вплоть до любой прихоти. Он нередко ловил себя на том, что в молчаливые моменты его взгляд, избавленный от вековой усталости, задерживался на признанной им фигуре. Обречённый следовать приказам, Игрис видел в Джин Ву того, кто ковал свою судьбу сам, кто нёс бремя, способное раздавить любого Монарха, решившего постигнуть власть, которая в итоге всё равно однажды перейдёт в его руки. Служить такой воле было не рабством, а привилегией — той самой свободой, которую он, возможно, неосознанно и хотел найти после смерти. Хотя бы поэтому немая фигура Игриса за спиной Сон Джин Ву представляла собой явно больше, чем орудие или щит. Она воплощала в себе обет, беспрекословное взаимопонимание между двумя волями, одна из которых нашла в другой подходящий под свои принципы смысл. Как-то, во время одной из тренировок в теневом пространстве Сон Джин Ву оттачивал новый навык, полученный после завершения недавней миссии. Его напряжённое тело двигалось с нечеловеческой скоростью и удивительной для неё грацией. На его серьёзном лице читалось сосредоточение, взгляд был заострен, а с губ стекали капли крови от одной из прокушенной изнутри щеки. Стоявший поодаль Игрис лишь заворожённо, но ненавязчиво наблюдал. Чистая, сконцентрированная мощь, воплощённая в его Короле, его мускулы, играющие под кожей, совершенное движение одно за другим — живые доказательства того, чему он когда-то решил начать так преданно и искренне служить.

При какой-то из первых, особенно трудных побед над могущественным противником, которого Джин Ву уже давно оставил позади, он, стоявший на одном колене и переводящий дух, на мгновение запрокинул голову, издавая короткий, хриплый смешок. Он звучал как смесь сразу трёх чувств: облегчения, усталости и торжества. По его молодой вытянутой крепкой шее привлекательно стекал пот, а на запыленном лице сияла редкая, искренняя улыбка. Игрис, регенерировавшийся за тот бой минимальное количество раз и ослабевший несколько меньше, запечатлел этот миг и до сих пор хранит его в своей памяти.

В какой-то из выходных дней, Сон Джин Ву, погружённый в изучение на своём рабочем планшете различных карт подземелий, грозящихся открыться недалеко от центра, в один момент резко протянул руку. Это был не приказ, больше — бессознательный жест. Как оказалось, он нуждался в своих клинках, которые стояли, прислонившимися к стене в паре шагов от стола. Игрис, заметив это, поспешил подать их своему Королю, и его пальцы, обёрнутые тьмой, коснулись руки Джин Ву при окончательной передаче. Их контакт длился меньше мгновения, но этого хватило, чтобы Игрис ощутил всплеск живой, грубой энергии, исходящей от чужой кожи. С того момента он начал ещё больше наслаждаться доверием своего Короля, тем, что его физическое присутствие для Сон Джин Ву было настолько естественно, что тот допускал его до своих личных или рабочих моментов. Молчаливое «ты — продолжение моей воли» Игрис прочувствовал в тот раз невозможным для него разрядом электрошока.

После последнего тяжелого боя Джин Ву стоял перед зеркалом в ванной со снятым плащом и рубашкой, которые, как впоследствии заметил Игрис, он крепко держал в руках. Его спина напоминала собой нечто похожее на неровный ландшафт: свежие и старые шрамы, перекрывающие друг друга, манили к себе. Игрис, что призрачным наваждением отражался в зеркале за его спиной, принялся внимательно изучать своего Короля. Его взгляд не пытался зацепиться за всё сразу, он скользил по всевозможным отметинам, неторопливо читая их, будто священный текст.

Каждый шрам — это история, битва, в которой он был рядом. Но когда Джин Ву вдруг провёл пальцами по одной свежей, ещё розовой полосе на ребре, Игрис почувствовал странный импульс, даже, точнее, желание. Тяга не исцелить, а прикоснуться — проследить путь этого шрама своим нематериальным пальцем, ощутить его выпуклость, заставить кожу Джин Ву отозваться колкими мурашками под его призрачным, лишённым тепла прикосновением. Это желание подразумевало под собой стремление оставить свой собственный, невидимый след на теле своего Короля — на человеке, который так сильно его привлекает.

***

Ночная тишина в квартире была будто слегка разбавленной, а нарушало её только ровное дыхание крепко спящего. Сумеречный свет, исходящий от Игриса, серебрил расслабленное Морфеем лицо, смывая дневную суровость, пока у кровати стоял он сам, не скрываясь в тени, как делал это всегда. Был как бы на страже, уже которую ночь глядя на спящего Короля. Бер всё хотел подменить его, высказывая искреннее недовольство упрямством, Игрису совсем уж несвойственное. Все те моменты, что он хранит в своей памяти — ярость в бою, мимолётные улыбки, священную кровь, доверчивые касания — уже долго сплетаются внутри в один плотный, подпорченный тайной клубок. Его дымчатая рука медленно подносится к щеке Сон Джин Ву и просто замирает от неё в сантиметре, повторяя пальцами изгиб чужой скулы, совершенно не касаясь кожи. По его теневой форме проходит болезненный трепет, и он словно начинает сгорать в тепле раскалённого солнца. «Я тень», — проносится в его сознании, — «Это мой долг и твой выбор». Но в следующий миг в нём рождается другая, не лишённая смысла мысль: «Всегда ли долг обязан быть мучительным? Разве щит не может хоть раз прикоснуться к тому, кого он защищает?» В силу развитого интеллекта он отвечает на все свои вопросы сам и, опуская руку, отступает назад, в привычную тьму, ещё не до конца понимая, что в этот раз что-то в нём безвозвратно сдвинулось. Он продолжит сражаться за него: долг — останется, преданность — не пошатнётся. Но впредь его желание быть рядом с Сон Джин Ву будет гореть не невозмутимым огнём — оно станет поглощающим его жаром от слишком человеческого, невысказанного в лицо.