С ним или без?

Холодный вечер, капли дождя били в окно, в комнате, рядом со старым телевизором сидела женщина 83 лет, накрытая пледом, пытаясь прочитать название лекарств -Бабушка! - Воскликнул детский голос внука Лишь безразличное "м? " прозвучало в ответ -помнишь... Помнишь ты об прадедушке говорила! О своем папе, мол человек важный, сказала как подростешь,так расскажешь! Женщина лишь перевела взгляд на сорванца - "а разве уже вырос?" Обиженный возглас мальчика послышался в комнате - Ну читать, писать умею, значит уже не Малыш... Ну баб... Женщина перевела взгляд обратно на таблетки, немного помолчав в тишине начала свой рассказ: Всего час назад я задувала семнадцать свечей на торте, который испекла мама. А теперь сижу на кожаном сиденье чужого роскошного лимузина и смотрю, как за стеклом дождь размывает огни моего старого, такого знакомого района. Рядом — мужчина, который представился моим отцом. Мама плакала в дверях нашего скромного дома. Она не кричала, не пыталась удержать. Просто смотрела на меня с таким вселенским горем, будто провожала на эшафот. «По договору, Аяко, всё по договору», — только и сказала она, сжимая в руках какой-то пожелтевший конверт. Я всю жизнь думала, что он нас бросил. Что он — никто. Оказалось, он — некто. И этот «некто» пахнет дорогим кожаным салоном, дорогим табаком и чем-то ещё… металлическим и холодным. Лимузин бесшумно остановился. Мы были не в каком-то очередном богатом квартале. Мы были перед монолитом из стали и стекла, неприступным и молчаливым. У подъезда, скрестив руки за спиной, стояли два человека в идеально сидящих черных костюмах. Их позы, их взгляды, пустые и при этом видящие всё, кричали об одном — об абсолютной власти. Один из них резко, почти по-военному, открыл мне дверцу. — Выходи, дочь, — голос отца прозвучал негромко, но с такой интонацией, что ослушаться было невозможно. Я вышла, чувствуя, как колени подкашиваются. Дождь тут же начал заливать мое простое платье. Мужчина у двери склонился в почтительном поклоне. Но не мне. Ему. — Оябун, — произнес он, и это странное слово повисло в воздухе, обжигая сильнее дождевых капель. Отец прошел мимо него, не удостоив взглядом, и двинулся к лифту. Я, как загипнотизированная, поплелась следом. В его спине, прямой и непробиваемой, была такая сила, от которой становилось и страшно, и… странно спокойно. Лифт понес нас на самый верх. Он стоял ко мне боком, глядя прямо в стену. — Ты ничего не знала обо мне, — это был не вопрос, а констатация факта. —Мама говорила, что ты… умер, — выдохнула я. —Для твоего мира я и был мертв, — он наконец повернул ко мне голову. Его глаза, того же карего оттенка, что и у меня, были пусты, как заброшенный колодец. — Но договор есть договор. Семнадцать лет твоя мать оберегала тебя от моего мира. Теперь твоя очередь войти в него. Двери лифта бесшумно разъехались, открыв просторную гостиную с панорамными окнами во всю стену. Отсюда весь город казался игрушечным, лежащим у наших ног. — Что это за мир? — прошептала я, глядя на огни внизу. —Мир, где правят сила, долг и семья, — он медленно прошел к бару, налил себе виски в тяжелый бокал. — Моя семья. А теперь, Аяко, и твоя. Забудь всё, что было раньше. Твое детство закончилось сегодня. Он сделал глоток, и его взгляд упал на мои дрожащие руки. — Завтра начнется твое новое рождение. Или твоя смерть. Смотря как посмотреть. И в тот момент, глядя на этого незнакомца с лицом моего отца, на этого оябуна, я поняла, что мама плакала не потому, что теряла меня. Она плакала, потому что знала — та девочка, что задувала свечи, с этой секунды больше не существует.