Радиостанция «Отчаяние»

Прошла неделя. Рутина замка Морнингстаров затянула Аластора в свой привычный, удушливый ритм, но теперь в нем появились странные, светлые просветы. Утро начиналось не с молчаливого отчаяния, а с предвкушения тех нескольких часов, когда он мог забыть о том, что он слуга. Чарли стала для него не просто обязанностью, а своего рода отдушиной, хотя сам он никогда не признал бы этого даже под пыткой. Именно в такие моменты, когда он чувствовал себя почти... спокойно, Ад любил напоминать о себе. Он стоял на стремянке в одном из бесконечных коридоров, протирая хрустальную подвеску многоярусной люстры. Каждая капля должна была сиять. Чарли сидела внизу на полу, разложив перед собой свои рисунки и время от времени что-то оживленно рассказывая. Сегодня она решила, что будет сопровождать его во время работы, и ее болтовня, обычно раздражавшая его в других, сейчас была приятным фоном, заглушавшим гнетущую тишину замка. — ...и тогда я думаю, что в моем отеле обязательно будет большая библиотека, как у папы, но только с хорошими книгами! Не скучными, а про приключения и дружбу! — ее голос звенел, отражаясь от высоких потолков. — Вполне благоразумное начинание, Ваше Высочество, — откликнулся Аластор, не отрываясь от работы. Его голос звучал ровно, но без привычной статичной отстраненности. Была в нем какая-то мягкость, едва уловимая. В этот момент воздух в коридоре изменился. Он не стал холоднее или горячее, он стал... плотнее. Запах ладана и крови сменился сладковатым, тошнотворным ароматом гнилых яблок и серы. Чарли мгновенно замолчала и поджала ноги, словно стараясь стать меньше. Аластор замер с тряпкой в руке. Каждый мускул его тела напрягся, превратившись в стальную пружину. Он не обернулся. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, кто стоит у него за спиной. — Какая идиллическая картина, — раздался голос, сладкий, как сироп, и острый, как лезвие бритвы. — Моя дочь, вдохновляющая трудяг на подвиги. Тронуто до глубины души. Люцифер Морнингстар медленно прошествовал по коридору, его ослепительно белый костюм и цилиндр казались кощунственно яркими в этом полумраке. Он не смотрел на Чарли. Его жёлтые глаза с красными зрачками были прикованы к спине Аластора. Аластор плавно спустился со стремянки, опустился на одно колено и склонил голову. Рывок, неловкость, малейший признак неповиновения могли стоить ему дорого. —Ваше Величество. — Вставай, вставай, — Люцифер махнул рукой, делая вид, что ему неприятна такая почтительность. Он подошел вплотную, нарушив любое допустимое личное пространство. Аластор почувствовал его дыхание на своей коже. — Продолжай. Не дай мне помешать такому... плодотворному процессу. Король обвел взглядом коридор, его лицо исказилось гримасой преувеличенного интереса. —Чистота... важна. Очень важна. Пыль — это напоминание о тленности, о разложении. А мы ведь не хотим, чтобы нам что-то напоминало о бренности бытия, не так ли, Аластор? Его тон был ядовитым. Каждое слово было укусом. —Конечно, нет, Ваше Величество, — голос Аластора был гладким, как полированный мрамор. Ни единой трещины. Люцифер медленно прошелся вокруг него, как покупатель вокруг скота на рынке. —Я слышал, ты стал не просто нянькой, но и... преподавателем? — он остановился прямо перед ним, заглядывая в лицо. Его рост был меньше, но исходящая от него мощь заставляла чувствовать себя букашкой. — Обучаешь мою дочь магии. Теоретически, разумеется. Практику мы с тобой, кажется, уже искоренили. Аластор не отвечал, глядя куда-то в пространство за плечом Короля. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он знал, к чему ведет этот разговор. — Тебе не кажется это... наглостью? — Люцифер наклонился еще ближе, его шепот был ледяным и обжигающим. — Бывший властный демон, нынешний... поломойка, осмеливается вкладывать свои идеи в голову принцессы Ада? — Я лишь отвечал на вопросы Вашей дочери, Ваше Величество. Ничего более. — Ах, да? — Люцифер усмехнулся, и в его усмешке не было ничего веселого. — Скромность тебя украшает. Вспомнилась мне, знаешь, одна история... Было это, oх, пару лет назад. Ты тогда еще позволял себе некоторые... вольности. Полагаю, работа в прачечной показалась тебе недостойной? Решил проявить инициативу? Устроил небольшой саботаж? Помнишь, чем это закончилось? Воспоминание ударило Аластора с физической силой. Не боль — ее он мог бы стерпеть. Унижение. Полная беспомощность. Чувство, что его воля, его самая суть, вывернута наизнанку и растоптана перед всеми. Люцифер не стал его избивать. Он сделал нечто худшее. Он заставил его... просить. Умолять о возможности вернуться к этой самой прачечной. Слезы стыда, жгущие больше, чем адский огонь. И его собственный голос, срывающийся на крик, умоляющий о пощаде... По спине Аластора пробежала предательская, ледяная дрожь. Он сжал кулаки так, что когти впились в ладони, пытаясь усилием воли остановить ее. Его улыбка оставалась на месте, высеченной из камня, но под жилеткой рубашка на мгновение прилипла к спине от выступившего холодного пота. Люцифер заметил. Конечно, заметил. Удовлетворенная улыбка тронула его губы. —Я так и думал. Память у тебя хорошая. Это похвально. Надеюсь, ты будешь помнить об этом, вкладывая в голову моей дочери свои «теоретические» познания. Ее будущее я определяю сам. Ее интересы — тоже. Твоя же задача — следить, чтобы она не испачкала платье. Понял меня совершенно ясно? Последние два слова прозвучали с тишиной, более громкой, чем любой крик. — Вне всяких сомнений, Ваше Величество, — голос Аластора прозвучал чуть глуше, но все так же ровно. Люцифер задержал на нем взгляд еще на несколько невыносимых секунд, затем, словно потеряв интерес, повернулся к Чарли, которая сидела, вжавшись в стену, с глазами, полными страха. —Не болтайся под ногами у прислуги, Шарлотта. Не королевское это дело. И он ушел. Так же внезапно, как и появился, унося с собой давящее присутствие и оставляя за собой шлейф сладковато-гнилостного запаха. Воздух снова стал пригодным для дыхания. Аластор медленно выпрямился. Дрожь утихла, но внутри все еще звенело от унижения и ярости. Он чувствовал себя грязным. Оскверненным. — Аластор? — тихий, испуганный голосок донесся снизу. Он посмотрел на Чарли. Она смотрела на него с таким состраданием и виной, что его сердце, казалось бы, давно превратившееся в камень, сжалось. — Он... он всегда такой? — прошептала она. Аластор сделал глубокий вдох, заставляя маску снова плотно лечь на лицо. —Ваш отец... требовательный правитель, Ваше Высочество. И он желает вам только добра, — это были самые лживые слова, которые он произносил за последнее время, но они были необходимы. Для ее же безопасности. И для его. — Но он был ужасен с тобой! — в ее голосе послышались слезы. — Это не ваша забота, — отрезал он, и его голос снова обрел стальную твердость. — Забудьте. И... не перечьте ему. Никогда. Он повернулся к стремянке, давая понять, что разговор окончен. Ему нужно было снова погрузиться в работу. В монотонный, успокаивающий ритм протирания пыли. Нужно было стереть из памяти ощущение взгляда Люцифера, его шепота, его улыбки. Но вечером, уложив Чарли спать — на этот раз она была необычно тихой и задумчивой, — Аластор не пошел подметать двор. Он отправился прямиком в свою каморку, запер дверь и, не зажигая света, сел на кровать. Он сидел так долго, уставившись в темноту. Контраст был слишком резким. Утренний покой, ее болтовня, ее вера в светлое будущее... и затем ледяное прикосновение реальности в лице ее отца. Две стороны одной монеты. Нежность и жестокость. Надежда и абсолютная власть, растоптавшая все его амбиции. Он ненавидел Люцифера. Глухой, яростной, всепоглощающей ненавистью, которая была единственным, что согревало его изнутри все эти годы. Но теперь к этой ненависти примешивалось нечто новое — щемящее чувство ответственности за девочку, которая была плотью от плоти его мучителя. Она была его единственным окном в тот мир, где еще существовала невинность, где слова «искупление» и «семья» не были пустым звуком. Он сжал руки. Финансы были на нуле, силы скованы, любое неповиновение каралось сокрушительным унижением. Он был в ловушке. Но в этой ловушке, в самой темной ее части, рос хрупкий, упрямый росток. Росток, который боялся, что его мечта не сбудется. И он, Аластор, бывший Радио-Демон, нынешний раб, по какой-то нелепой прихоти судьбы стал его хранителем. Это осознание не принесло ему покоя. Лишь новую, более сложную и горькую боль. И странное, необъяснимое желание... защитить этот росток от бури, имя которой — Люцифер Морнингстар. Даже если эта буря была ее отцом. Даже если цена за эту защиту могла оказаться для него самой последней.