Радиостанция «Отчаяние»

Прошла неделя. Острая, режущая боль в спине Аластора сменилась глухой, ноющей ломотой, а ярко-алые полосы побледнели, превратившись в розоватые, плотные шрамы. Врач разрешила ему покинуть постель и вернуться к обязанностям, хотя и с массой ограничений. «Никаких тяжестей. Никаких резких движений. И если что-то болит — немедленно прекращать». Аластор снова облачился в свою служебную униформу — белую рубашку и темно-красную жилетку. Последнюю ему пришлось зашивать самому; шов получился грубоватым, но прочным, скрытым под тканью. Надевая ее, он чувствовал не только привычное ограничение, но и призрак недавней боли, будто память о наказании вшита в саму ткань. Его возвращение к работе было медленным и мучительным. Тело, привыкшее к дисциплине и выносливости, теперь предавало его на каждом шагу. Когда он пытался наклониться, чтобы поднять упавшую перчатку или протереть пыль с нижней полки, в спине возникал резкий спазм, заставляющий его замирать на полпути, сжимая зубы. Долгое стояние на одном месте, необходимое при полировке серебра или наблюдении за Чарли, превращалось в пытку; ноющая тяжесть в пояснице нарастала, требуя хоть какого-то облегчения. Именно тогда его рука, почти без его ведома, тянулась к ближайшей опоре. Он опирался на косяк двери, переводя дух после подъема по лестнице. Его пальцы с красными когтями впивались в резные перила, когда он спускался в главный зал, маскируя свою медлительность под внимательный осмотр чистоты. Он прислонялся к стене в коридоре, делая вид, что проверяет ровность висящего ковра, а на самом деле просто давая спине передышку. Он стал тенью своего прежнего «я» — не той грозной тенью, что когда-то наводила ужас, а жалкой, пошатывающейся тенью слуги, цепляющегося за предметы, чтобы оставаться в вертикальном положении. И это унижение жгло его изнутри не меньше, чем недавние раны. Чарли видела это. Ее зоркие глаза, унаследованные от отца, замечали каждую его задержку, каждое непроизвольное движение руки, ищущей опоры. Она видела, как его лицо, обычно застывшее в маске улыбки, на мгновение искажалось гримасой боли, прежде чем снова становиться бесстрастным. Ее собственное сердце сжималось от сочувствия и чувства вины. Ведь это из-за нее он так пострадал. Однажды, когда он, опершись о высокий шкаф, пытался незаметно перевести дыхание, она подбежала к нему, ее лицо было полным решимости. —Аластор, давай я помогу! Я могу протереть пыль здесь, внизу! Или поднять это! — она потянулась к лежавшей на полу тяжелой книге. Его реакция была мгновенной и резкой. Он не закричал, нет. Но его рука стремительно опустилась, преграждая ей путь, а голос прозвучал с непривычной для нее суровостью. —Нет. Чарли отпрянула, удивленная. —Но... — Ваше Высочество, — перебил он ее, и его тон был ледяным и окончательным, каким она его еще не слышала. — Ваша обязанность — ваши уроки. Ваше... благополучие. Не забота о слугах. Он видел, как ее глаза наполнились слезами, но заставил себя не смягчаться. Память о том дне — ее крики, ее страх, ее слезы, когда ее уводили прочь, — была для него ярче и острее, чем боль в спине. Он вызвал гнев Люцифера, защищая ее, и в итоге сделал только хуже. Она оказалась под еще более строгим надзором. Сближение с ней было опасно. Для них обоих. Ее попытки помочь были не просто детской наивностью; они были искрой, которая могла снова разжечь ярость ее отца. — Пожалуйста, — сказал он, и в его голосе прозвучала усталая, но неумолимая нота. — Займитесь своими делами. Чарли смотрела на него еще несколько секунд, ее губы дрожали. Затем она кивнула, развернулась и медленно пошла прочь, ее плечики были по-детски опущены. Аластор наблюдал, как она уходит, и снова почувствовал знакомое жжение в спине. На этот раз это была не физическая боль. Это была тяжесть осознанного выбора. Он оттолкнул ее. Намеренно. Чтобы защитить. Чтобы оградить ее от последствий его собственного существования рядом с ней. Он снова оперся на шкаф, на этот раз закрыв глаза. Его пальцы сжали резной деревянный край. Он снова был один. С своей болью. Со своими шрамами. И с новым, еще более прочным барьером, который он возвел между собой и единственным существом в этом аду, которое смотрело на него не как на слугу или монстра. Он снова надел свою маску, но на этот раз она была предназначена не для того, чтобы скрыть улыбку, а для того, чтобы скрыть рану. И это, возможно, было самым болезненным из всех его ежедневных испытаний.