Радиостанция «Отчаяние»

Воздух в пентхаусе Башни Тройки V был густым и горьким, как дым после короткого замыкания. Он впитывал в себя ядовитые испарения разочарования, злости и подавленной ярости, становясь почти невыносимым для дыхания. Три силуэта ада, воссевшие в современных анатомических креслах, образовывали собой живой триптих пороков, чьи амбиции наткнулись на гранитную стену монаршей воли. Вокс сидел, вцепившись пальцами в подлокотники своего кресла так, что белоснежный глянец пластика под ними покрылся паутиной микротрещин. Его экран-лицо, обычно транслирующее наглую уверенность или ядовитое веселье, сейчас был застывшей маской недовольства. Статичный серый фон с редкими всполохами синего пикселя выдавал внутреннюю бурю. Всего три месяца. Три жалких месяца с тех пор, как его величество Люцифер Морнингстар, в приступе отцовского гнева, обрушил на них свой скипетр. Власть VoxTek, его медиа-империя, его всевидящее око — все было поставлено на паузу, ограничено, заковано в цепи королевского указа. И все из-за одного провала. Покушения на принцессу, которое должно было стать лишь тактическим ходом, отвлекающим маневром для устранения настоящей цели — Аластора. Он не думал, что план провалится. Эта мысль отдавалась в его процессоре тупой, ноющей ошибкой, которую невозможно исправить. Он просчитал все переменные, кроме одной — непредсказуемой живучести и удачи оленьего слуги. И теперь он был вынужден сидеть здесь, в своей же башне, как наказанный ребенок, лишенный своих самых блестящих игрушек. — Если бы не эта бледномордая принцесса, — его голос, искаженный статикой, прорезал тягучую тишину, — все было бы идеально. Аластор был бы мой. Его сила ограничена, его воля принадлежала бы мне. Слева от него, на диване, похожем на гигантскую розовую карамельку, возлежала Вельвет. Ее поза была источающей ядовитое спокойствие. Она вытянула свои длинные, заканчивающиеся острыми, как шипы, ногтями пальцы и рассматривала их, словно видя в отражении лака не себя, а всю нелепость ситуации. — О да, конечно, дорогой, — ее голос был сладок, как сироп, и столь же липко-ядовит. — Виновата принцесса. Абсолютно. Она же специально подставилась под твои пушистые лапки, чтобы ты промахнулся мимо своей настоящей цели. Из-за кого-то «тупого оленя», — она выдохнула это слово с таким презрением, что воздух, казалось, закипел, — мы теперь все на мели. Наши контракты заморожены, ретрансляторы отключены, влияние тает на глазах. Прекрасный план. Просто гениальный. Ее внешность была тщательно продуманным оскорблением для всего окружающего мира. Серовато-коричневая кожа оттеняла буйство розового и синего в ее прическе — два пышных хвоста, резко переходивших из нежно-розового в темно-синий, как ночное небо над закатом, с белыми спиралями у корней. Передняя прядь челки, выбеленная, как кость, падала на лицо, обрамляя глаза, подведенные темно-бордовыми тенями, которые делали ее алые зрачки с белой радужкой и острым, как бритва, разрезом, еще более пронзительными. Ее губы, подчеркнутые черной матовой помадой, растянулись в саркастической ухмылке. Серьги-черепушки покачивались в такт ее дыханию, словно насмехаясь над самой идеей смерти в этом бессмертном аду. Ее наряд был квинтэссенцией ее хаоса: черный безрукавный топ с двумя вышитыми розовыми сердцами, бордовая накидка с роскошным темно-синим мехом, тоже украшенная парой сердец. Полосатые перчатки без пальцев — левая розово-черная, правая бело-черная — подчеркивали асимметрию ее натуры. Розовые штаны с вертикальными черными полосами делали ее ноги бесконечно длинными, а завершали образ нелепые и оттого пугающие черные балетки с белыми пампонами. — То, что ты сделал, было глупо, Вокс, — раздался низкий, воркующий голос справа. Валентино, прислонившись к косяку двери, казался воплощением дьявольского шика. Его трехметровое тело демона-мотылька лавандового цвета было облачено в широкое пальто, из-под которого виднелись белые брюки с розовым ремнем. Пряжка ремня, выполненная в форме вызывающе соблазнительного символа, поблескивала при свете. Его лицо, скрытое за розовыми солнцезащитными очками, было обращено к Воксу, а розовые глаза, невидимые, но ощущаемые, буравили его с невозмутимым спокойствием. Золотые клыки слегка обнажились в усмешке. — Дело не в принцессе. Дело в твоих тупых мозгах, которые перегрелись от жажды мести. Ты позволил эмоциям взять верх над логикой. В нашем бизнесе это смертный приговор. Вокс резко повернул к нему голову. Его экран завибрировал, статичный серый фон сменился на агрессивный красный. —Ты хочешь сказать, что я, Вокс, вершина технологического прогресса в Аду, не способен на логику? — его голос зазвучал на повышенных тонах, с опасным шипением. — Я просчитал все до мелочей! — Кроме того, что Аластор — не просто цель, он — сила природы, — парировал Валентино, невозмутимо поправляя свою красную фетровую шляпу. — С ним нельзя играть в простые шахматы. С ним нужно играть в русскую рулетку, и ты, мой дорогой Вокси, вскрыл себе черепницу. Этого Вокс вынести не мог. Унижение от провала, колкости Вельвет и вот это спокойное, снисходительное поучение от Валентино. Ярость, чистая и нефильтрованная, прорвалась наружу. Его экран погас, став на секунду абсолютно черным, а затем на нем закрутилась гипнотическая спираль, переливающаяся всеми цветами спектра, предназначенная подчинить, сломить, заставить замолчать. — Может, ты сам хочешь проверить, на что способны мои «тупые мозги»? — прошипел Вокс, направляя спираль прямо на лицо Валентино. Но ничего не произошло. Спираль отражалась в абсолютно розовых стеклах очков Валентино, бессмысленно искажаясь в них. Валентино не дрогнул и не моргнул. — Милый, — протянула Вельвет, с наслаждением наблюдая за сценой, — ты забыл? Валентино слепой. Его не взломать твоим дешевым гипнозом. Он видит мир иначе. И, надо сказать, на данный момент — гораздо четче, чем ты. Спираль на экране Вокса беспомощно погасла, сменившись серым фоном с размытыми, неуверенными полосками. Он издал звук, похожий на сдавленный гудок паровоза, и плюхнулся на ближайший диван, снова став просто гигантским, подавленным телевизором. Его корпус издал тихий щелчок, как бы остывая. — Черт, — выдохнул он, и в этом слове была вся горечь его поражения. В этот момент, словно по сигналу, дверь в пентхаус бесшумно открылась, впуская внутрь новую фигуру. Это был Итан, личный ассистент и, по совместительству, живое напоминание о том, что Вокс ценил не только мощь, но и специфическую эстетику. Итан был демоном-рыбой. Его кожа имела мертвенно-серый, чешуйчатый оттенок. Темно-синие, почти черные волосы были зачесаны набок, оставляя открытым высокий лоб, из-под которого выбивалась одна единственная голубая прядь. Его глаза, большие и круглые, цвета холодного моря, смотрели на мир через толстые линзы очков в роговой оправе. Он был одет в аккуратный красный пиджак и простые черные штаны. У него были вполне обычные ноги, но от копчика тянулся длинный, мощный рыбий хвост, который волочился за ним по полу, издавая тихое шуршание. — Сэр... мисс... господин Валентино, — его голос был булькающим и тихим, словно доносился из-под воды. — Извините за вторжение. К вам... гость. Вокс, не поднимая головы, пробурчал: —Кто? И что, черт возьми, ему надо? У нас, как ты мог заметить, не самый лучший день для светских визитов. — Он не назвался, сэр, — булькнул Итан. — Но настаивает на встрече. Говорит, что это... взаимовыгодно. Прежде чем Вокс успел что-то возразить, Итан отплыл в сторону, совершая своим хвостом элегантный жест. Дверной проем поглотил тень, а затем ее заполнила новая фигура. Кто это был, пока оставалось загадкой, но сам воздух в пентхаусе, казалось, сгустился, почуяв новую, неизвестную силу. --- Тем временем, в самом сердце дворца Люцифера Морнингстара, царила атмосфера, которую в лучшем случае можно было назвать напряженной, а в худшем — предгрозовой. Замысловатые витражи, изображающие семь смертных грехов во всей их красе, отбрасывали на отполированные до зеркального блеска полы цветные пятна, но не могли рассеять мрак, клубящийся в углах. Люциферу, в один из своих капризных, маниакальных порывов, пришла в голову «блестящая» идея — устроить торжественный вечер. Не просто вечер, а грандиозный бал, на котором должны были собраться все Владыки Грехов. Идея сама по себе была подобна попытке усадить за один стол тигров, скорпионов и гремучих змей, ожидая, что они будут мило беседовать о погоде. Для Аластора эта затея была верхом идиотизма. Зачем? Чтобы продемонстрировать шаткое единство, которого не существовало? Чтобы потешить маниакальное тщеславие короля? Он стоял посреди огромного главного зала, сжимая в руке тяжелую, мокрую тряпку, и его лицо, обычно растянутое в неизменной маске вежливой улыбки, сейчас было невозмутимо-пустым. Лишь в глубине его алых, светящихся глаз тлела искра глубочайшего, всепоглощающего раздражения, смешанного с привычным отчаянием. Отчаянием вечного раба. Ему было поручено вымыть этот зал. Один. Целиком. И, как ни странно, делать это он должен был в одиночку. Впрочем, Аластор не ожидал иного. Остальные слуги, грешные души покруче, были заняты подготовкой коридоров, расстановкой цветов, готовкой на кухне — делами поважнее. Ему же, «оленьему слуге», как теперь его за глаза называли, доверили самую черную, монотонную работу. Это был не просто труд. Это был ритуал унижения, ежедневно напоминающий о его месте. Он окунул тряпку в ведро с мыльной водой. Вода была прохладной, и это на секунду приятно охладило его кожу. Он выжал тряпку, движения его были отточенными, почти механическими, и опустился на колени. Паркет, инкрустированный перламутром и черным деревом, был огромен. Зал, предназначенный для балов, казался бескрайним. Он начал мыть, двигаясь от одной стены к другой, и понимал, что закончит только к вечеру, если не позже. Монотонность движений, скрип тряпки по полу, запах мыла и воска — все это погружало его в своеобразный транс. Его мысли, обычно острые и быстрые, как бритва, сейчас были вялыми и тягучими. Он вспомнил вчерашнюю прогулку. Тот единственный, драгоценный час свободы за пределами дворца. Видеть, как ее лицо сияет от радости, когда Ниффти с Хаском согласились работать в ее отеле, было... исцеляющим. Ее смех, чистый и искренний, казалось, на секунду разогнал адскую мглу. Она говорила о надежде, о втором шансе, и в ее присутствии он почти мог в это поверить. А у него что? Возвращение в эту позолоченную клетку. Опять мытье полов. Вечное мытье полов, подача напитков, выполнение прихотей сильных мира сего. И постоянная, ноющая боль в спине, живое напоминание о вчерашнем визите к Люциферу. Его тело невольно содрогнулось. После прогулки он, как и было договорено, сам пришел в покои короля. То, что последовало дальше, он старался вытеснить из памяти, но тело помнило все. Эта... «любовная зависимость» Люцифера была самой изощренной пыткой. Она не имела ничего общего с искренностью. Это была собственническая, удушающая, извращенная одержимость. Люцифер был в ужаснейшем, чем обычно, состоянии. Его маниакальная энергия была направлена в разрушительное русло. Он трогал его олений хвостик, заставляя Аластора терять равновесие и биться о мебель, при этом сюсюкая и называя это «лаской». Потом был воск. Горячий, ароматный воск от бесчисленных свечей, которые король любил зажигать. Люцифер сыпал им на его спину, на его оголенную кожу под тонкой рубашкой, приговаривая, что «запечатывает его только для себя». Каждая капля обжигала, прилипала, застывала и рвала волоски, оставляя на коже жгучую боль. Аластор тогда стиснул зубы до хруста, его улыбка стала оскалом, но он не издал ни звука. Потом Люцифер, в порыве якобы нежности, вырвал клочок его рыжих с проседью волос «на память». И под конец... добрался до его копыт. То, что он делал с ними — эта странная, мучительная полировка, смесь боли и унижения, — заставляло все его тело гореть живым огнем. В тот момент он просто не знал, что делать. Он отключился, уйдя глубоко внутрь себя, в то тихое, темное место, где не было ни боли, ни унижения, ни этого притворного, тошнотворного «обожания». Он не помнил, как вышел из покоев. Его ноги, предательски подкашиваясь, несли его по бесконечным коридорам. Не дойдя до своей каморки, он рухнул на холодный каменный пол, не в силах сделать ни шаг. Сознание уплывало, а вместе с ним и последние силы. Именно тогда его нашел Винсент. Он не сказал ни слова. Просто подошел, легко, почти без усилий, поднял его и отнес в его убогую каморку. Он уложил его на жесткую койку, снял пропитанную позорным потом и следами воска жилетку, аккуратно сложив ее на стуле. Потом принес таз с холодной водой, намочил тряпку и положил ее Аластору на лоб. Его кожа была горячей, почти обжигающей. Винсент налил в глиняную кружку воды и поднес к его губам, поддерживая голову. Аластор пил жадно, с закрытыми глазами, чувствуя, как прохлада разливается по измученному телу. Потом, когда он начал проваливаться в забытье, Винсент молча встал и вышел, оставив его в покое, что было величайшей милостью в этом аду. Выспаться не удалось. Боль и унижение не отпускали. Поэтому сейчас, моя полы, Аластор чувствовал, как под глазами у него лежат тяжелые, темные мешки, а веки налиты свинцом. — И как мы себя чувствуем сегодня, сияющий олень прерий? — раздался у него за спиной знакомый, слегка сеселыми нотками голос. Аластор даже не обернулся. Он продолжил водить тряпкой по полу, его движения были такими же монотонными. —Превосходно, дорогой генерал, — его голос прозвучал с привычной харизмой, но в нем слышалась хрипота и усталость. — Готов принять парад. — Что-то я в этом сомневаюсь, — Винсент подошел ближе. Его сапоги с твердыми подошвами отдавались эхом в пустом зале. Он был одет в свой парадный мундир, строгий, шитый серебряной нитью серый, под цвет стальной пластинки на его груди. Китель был расстегнут, виднелась простая темная рубашка. — У меня сложилось стойкое впечатление, что ты вот уже пять минут с упорством, достойным лучшего применения, трешь одно и то же место. Еще немного, и ты протрешь в этом изысканном паркете дыру прямо в геенну огненную. Аластор замер. Он опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что Винсент прав. Лоскут паркета перед ним был начисто вымыт и буквально блестел, в то время как вокруг лежали пыльные, нетронутые участки. Он фыркнул, пытаясь скрыть досаду. —И что такого? Возможно, я стремлюсь к идеалу. Ибо это место было особенно грязным. — Место было таким же, как и все остальные, — Винсент скрестил руки на груди. — А вот ты — нет. После вчерашнего... инцидента... ты стал еще страннее. Если, конечно, для тебя вообще применима сравнительная степень. Почему я нашел тебя вчера на полу, не добравшись до кровати двух шагов? — Я перепил пойла, — автоматически ответил Аластор, возвращаясь к мытью, но на этот раз сдвинувшись на новый участок. — Бывает. Не Вы первый, не Вы последний, кто видит меня в нелицеприятном виде. — От пойла, мой дорогой, так не горят, — мягко, но настойчиво парировал Винсент. — И не подкашиваются ноги, как будто тебе спину переломили пополам. Аластор лишь фыркнул в ответ, снова погружаясь в монотонную работу. Он чувствовал на себе взгляд Винсента, тяжелый, изучающий. Потом генерал шагнул вперед, и его рука легла Аластору на плечо. Прикосновение было неожиданным, но не грубым. Тяжелая, сильная ладонь чувствовалась даже через ткань рубашки. — Слушай, — Винсент сказал тише, его голос потерял весёлые нотки, в нем появилась свойственная ему серьезность. — Ты можешь молчать. Можешь не говорить ничего. Это твое право. Но поверь старому грешнику, иногда груз, который ты тащишь в одиночку, ломает хребет быстрее, чем любая пытка. И лучше его... высказать. Поделиться. Хотя бы с кем-то одним. Аластор медленно повернул голову, его алые глаза, горящие злобой и недоверием, уставились на Винсента. —И почему, скажите на милость, я должен делиться чем-либо с Вами? С тем, кто приближен к самому Люциферу? С его верным псом? Чтобы на утро мои слова, приправленные Вашими комментариями, стали развлечением за королевским завтраком? Винсент не отшатнулся от его взгляда. Его собственные, холодные, серые глаза, видевшие за свою долгую смерть и до, и после нее тысячи падших душ, смотрели прямо и открыто. —А кому еще, Аластор? — спросил он просто. — Кому ты можешь рассказать? — Никому! — выдохнул Аластор, и в его голосе впервые зазвучала голая, неприкрытая усталость и то самое отчаяние, которое он так тщательно скрывал. — И мне не надо. — Хорошо, — Винсент не стал спорить. — Держи в себе. Твоя воля. Но, может, тогда... Чарли? При упоминании ее имени Аластор непроизвольно опустил плечи. Его острые уши на мгновение прижались к голове. Он промолчал, секунду, другую, глядя в пол, вспоминая ее вчерашнюю улыбку а баре. —Возможно, — наконец, сдавленно, прошептал он. Винсент, почувствовав, что сказал достаточно, убрал руку с его плеча. —Что ж, — он оглядел зал, меняя тему. — Думаю, тебе не помешает помощь. Один ты здесь до утра проторчишь. Аластор с недоверием поднял на него взгляд. —Вы серьезно? Генерал королевской армии, и вдруг возжелал помочь в уборке? Уж не заболели ли Вы, Генерал? — А что, генерал не может сделать какую-то обычную работенку? — Винсент ухмыльнулся, снова становясь прежним. — Или ты боишься, что я отниму у тебя лавры лучшего поломойки дворца? Аластор смерил его долгим взглядом, а потом тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежным. —Да делайте что хотите. Что уж мне-то. Винсент кивнул и направился к стопке столов, которые нужно было расставить по периметру зала для угощений. Аластор же снова погрузился в мытье полов. Но что-то изменилось. Не в зале, а в нем самом. Тяжелый камень на душе, если не сдвинулся, то хотя бы треснул. Небольшая, почти неощутимая щель, в которую просочилась капля... чего-то, что не было ни злостью, ни отчаянием. Он тут же отогнал эту мысль, назвав ее в уме полной чушью и слабостью. Но ощущение странного облегчения осталось. Они работали в тишине, изредка прерываемой скрипом перемещаемой мебели или всплеском воды в ведре. Винсент оказался удивительно эффективным помощником. Его движения были точными и выверенными, он расставлял столы и стулья с такой геометрической точностью, что это, должно быть, радовало бы душу Люцифера. Аластор же, освободившись от части работы, смог сосредоточиться и двигаться быстрее. Когда они закончили, был уже поздний вечер. Зал преобразился. Паркет сиял, отражая огни канделябров, столы, накрытые темно-бардовыми скатертями, стояли в идеальном порядке, готовые принять яства и вина. В воздухе витал запах чистоты, воска и легкого аромата цветов, которые успели расставить другие слуги. — Ну что ж, — Винсент, стоя посреди зала, окинул взглядом их совместный труд. — Получилось, пожалуй, даже прекрасно. — Да, — лениво, без энтузиазма, бросил Аластор. Он стоял, опершись на швабру, как на посох, и чувствовал, как каждая мышца в его теле ноет от усталости. Винсент посмотрел на него, увидел его бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, и его взгляд смягчился. —Тебе лучше идти отдыхать, Аластор. Завтра важный день. Ты должен быть в форме. — Да, — повторил Аластор, уже мечтая о своей жесткой койке. — Пойду. Отдохну. Он медленно поплелся к выходу, волоча за собой швабру. Когда он уже был у двери, Винсент крикнул ему вслед: —И постарайся не засиживаться сегодня с выпивкой! А то получится, как вчера. Аластор, не оборачиваясь, лишь сделал свой фирменный, статичный смешок — короткий, резкий звук, похожий на помехи в эфире, — и вышел, растворившись в темноте коридора. Он добрался до своей каморки, крошечного помещения под лестницей, больше похожего на кладовку, чем на жилье. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Он не стал даже зажигать свет. Скинул жилет, бросил его на тот же стул, и повалился на кровать. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Он лежал на спине, уставившись в абсолютную темноту над головой. Завтра важный день для короля Ада. День показухи, интриг и лицемерных улыбок. А для него, Аластора, это был просто очередной день, который нужно было терпеть. Подавать напитки, выполнять поручения капризных гостей, улыбаться, когда хочется рвать и метать. Его бесило это. Бесило до глубины души. Но поделать он ничего не мог. Это было его рабство. Засыпая, его сознание, уже плывущее по волнам усталости, выхватило из памяти обрывок разговора, который он подслушал днем. Чарли тоже должна была присутствовать на этом мероприятии. Мысль об этом согрела его изнутри, как глоток хорошего виски. Хоть с кем-то можно будет нормально, по-человечески провести время. Хоть чей-то взгляд не будет полон ненависти, презрения или страха. И тут же, на грани сна, его сердце сжалось от легкой, но постоянной боли. Жаль, что сейчас Чарли почти не живет во дворце. Она почти всегда в своем отеле, в своем проекте спасения душ. И жаль, что он не может быть с ней там. Не может защищать ее, помогать ей, быть рядом. Но такова его судьба. Судьба слуги. Проклятого оленя в позолоченной клетке по имени дворец. И в полной темноте, уже почти без сознания, он прошептал одно-единственное слово, которое застряло у него в горле весь день: —Чарли...