Радиостанция «Отчаяние»

«Хазбин» больше не был просто зданием. Он стал организмом — живым, дышащим, с собственным ритмом. Воздух в его стенах пах теперь не отчаянием, а корицей, свежей краской, алкогроем Хаска и тёплым хлебом из кухни Вэгги. И над входом, где когда-то висел потрёпанный знак «Отель Счастья», теперь гордо красовалась новая, стилизованная под старину вывеска, где причудливыми буквами было выведено: «HAZBIN HOTEL». Чарли Морнингстар вернулась к себе — не к принцессе, а к той девушке, которая когда-то мечтала. Она ходила по коридорам в своей фирменной белой рубашке с галстук-бабочкой, красном пиджаке и красных штанах на лямках, её шаги были быстрыми, целеустремлёнными, а в глазах горел уже не наивный, а закалённый в боях огонь. Она не просто верила — она строила. И у неё получалось. Вэгги оказалась рождённым менеджером. За её милой внешностью скрывался острый, практичный ум. Она вела учёт постояльцев, следила за бюджетом (крича на Хаска за каждую лишнюю бутылку элитного виски) и с удивительной твёрдостью улаживала конфликты между обитателями. Её единственный жёлтый глаз видел всё. Хаск за своим баром был как скала. Его коктейли стали легендой. Демоны приходили в «Хазбин» не только за искуплением, но и за порцией его фирменного «Греховного отчаяния» и чтобы послушать его ворчание, которое, как выяснилось, многие находили успокаивающим. Ниффти с её метлой была вездесущим духом чистоты. Отель сверкал. Она находила счастье в простом порядке, а её тихая улыбка, когда кто-то благодарил её за убранную комнату, стоила больше любой платы. Энджел и Роберт образовали неожиданный дуэт. Застенчивый, вечно вздрагивающий Роберт оказался гением организации и учета. А Энджел, с его шестью руками и безбашенной энергией, идеально справлялся с «наведением весёлого порядка» и развлечением постояльцев. Под его чутким, хоть и эксцентричным, руководством Роберт даже начал потихоньку говорить громче. И, конечно, Аластор. Узнав, что он может остаться, Чарли без колебаний предложила ему должность администратора. Он принял её с той самой, широкой, загадочной улыбкой и кивком. —Будет честью служить делу, в которое я, кажется, начинаю верить, Ваше Высочество, — сказал он тогда. И служил.Безупречно. Он был лицом «Хазбина» для важных (и не очень) гостей, его бархатный голос и безупречные манеры усмиряли даже самых буйных. Он вёл учёт, планировал мероприятия, а по вечерам иногда выходил в эфир на стареньком радио в баре, рассказывая жутковатые, но бесконечно очаровательные истории, от которых постояльцы замирали, боясь пропустить слово. В другом конце Ада, в Кольце Злости, налаживала свою жизнь Лилит. Она поселилась в изящном особняке недалеко от владений Сатаны — не как союзница, а как независимая сила. Их отношения были сложным танцем взаимного уважения и скрытых угроз. С Люцифером она связывалась редко, через зеркала. Разговоры были краткими, полными невысказанного. Она не могла вернуться во дворец. Ещё не могла. Но мост, пусть и шаткий, был перекинут. Сам Люцифер вернул себе трон. Но дворец был тише. Эхо его безумия затихло, оставив после себя тяжёлую, усталую пустоту. Он правил теперь иначе — не тираническими указами, а через сложную бюрократическую машину, которую стал налаживать. Тирании стало меньше, но и жизни тоже. Он смотрел иногда в сторону «Хазбина», и в его глазах вспыхивало что-то острое и болезненное. По Аластору? По семье? Он и сам не знал. Душа Аластора оставалась при нём — последний трофей, последняя ниточка, связывающая его с тем, что он разрушил и уже не мог собрать. Возвращать её он не собирался. В этом был его последний, горький триумф и наказание самому себе. Рядом с ним теперь был Винсент. Не генерал, а советник. Его холодный, аналитический ум был направлен не на ведение войск, а на составление законов, нахождение компромиссов, предсказание последствий. Люцифер слушал его. Не всегда. Но слушал. Винсент был живым напоминанием о том, что слепое повиновение — не сила, а слабость. --- А что же Вокс? Его судьба была достойна трагифарса. В роскошном пентхаусе башни V царила сюрреалистичная тишина, нарушаемая лишь шипением какого-то прибора и тихими всхлипами. Валентино, растянувшись на бархатном диване, выпускал клубы дыма, наблюдая за зрелищем. Вельвет, с начисто смытым макияжем и в простом халате, с красными от слёз глазами, яростно тыкала пальцем в груду проводов и металла на середине комнаты. — И не смей даже пикнуть! — рыдала она. — Ты слышишь? ВСЁ ТВОЁ — теперь НАШЕ! Компания, сети, акции! Ты — НИЧТО! Объект её гнева представлял собой жалкое зрелище. Вокс. Его «тело» — тот самый грозный корпус — стояло на коленях (точнее, на уцелевших что от них осталось). Голову вернули ему обратно в тело и на его лице иногда показывался грустный смайлик с платочком. Из динамиков тихо доносилось: «Неееет! Вельвет пожалуйста смилуйся!» — Мой дорогой, бывший партнёр, — томно произнёс Валентино, поднимаясь. Он подошёл к Воксу и нежно, почти ласково, похлопал его по щеке. — Ты хотел прогресса? Эволюции? Получи. Теперь твоя эволюция — это быть нашим… милым домовым. Будешь пылесосить ковры, заказывать продукты и напоминать Вельвет о её спа-процедурах. А если будешь хорошим мальчиком… — он наклонился, и его голос стал ледяным, — …может, через сто лет позволим тебе помигать лампочкой на ёлочке. Понял? Вокс больше из за этих слов расстроился «Ну...Валентино...». Вельвет, всё ещё всхлипывая, сунула ему в «руку»-манипулятор тряпку для пыли. —И чтобы к вечеру всё блестело! И борщ свари! Я тебе рецепт скинула! Так пал тиран. Не в битве с ангелами, а в тихой домашней драме, закончившейся ролью умного пылесоса с трагическим прошлым. Иногда по ночам тихо всхлипывая, вспомнил своё былое величие. Но утром ему предстояло заказывать свежие круассаны. Жизнь, как говорится, налаживалась. --- Вечер в «Хазбине» был тихим и уютным. Вэгги и Чарли сидели в небольшом кабинете, заваленном бумагами и планами. Чарли, откинувшись на спинку стула, смотрела в окно на огни Пентаграмм-Сити. —Не верится иногда, — тихо сказала она. — Что всё это — наше. Что мы это пережили. Вэгги, перебирая счета, хмыкнула. —Пережили — громко сказано. Выжили. И кое-что даже построили. Ты должна гордиться, Чарли. — Я горжусь. Всем. Тобой, ребятами… — она улыбнулась. — Но иногда вспоминаю… родителей. С мамой… странно. Мы как будто заново учимся быть матерью и дочерью. Она навещает. Говорит о бизнесе в Кольце Злости, о политике… но иногда, совсем редко, спрашивает, как я. По-настоящему. — А с отцом? — осторожно спросила Вэгги, не поднимая глаз от бумаг. Чарли вздохнула. Её лицо стало печальным. —С папой… он в своём дворце. Как в скорлупе. Пытается всё контролировать, но делает это уже без… той ярости. Он просто… опустошён. Винсент говорит, что он много думает. Но выходить не выходит. Не готов. Но я… я вижу, что в нём что-то сломалось тогда. И, возможно, это к лучшему. Просто жаль, что сломать пришлось так много всего вокруг. Вэгги наконец посмотрела на неё. В её единственном глазе читалось понимание, смешанное с её вечной, немного ревнивой практичностью по отношению к Чарли. —Главное, что ты цела. И что у тебя теперь есть это место. И команда. Хоть и сброд, — она добавила с лёгкой, почти невидимой улыбкой. — Лучшая команда! — искренне воскликнула Чарли. Потом её взгляд стал хитрым. — Где, кстати, наш администратор? Разве он не должен быть здесь и помогать с этими бесконечными отчётами? Вэгги закатила глаз. —Аластор? Он отпросился на денёк. Сказал, у него «деликатное поручение». — Она произнесла это с таким сарказмом, что Чарли рассмеялась. — О, я даже знаю, куда, — сказала Чарли, и её глаза заискрились. — У него там… одно сердечное дело в Каннибал-Тауне. — Сердечное? — фыркнула Вэгги. — С его-то внешностью? Надеюсь, он не напугает бедную демонессу до второго, окончательного конца. — Не напугает, — уверенно сказала Чарли, и в её голосе звучала непоколебимая вера. — Я думаю, он как раз наоборот… ищет кусочек того света, который потерял. И, возможно, находит. --- Каннибал-Таун встретил Аластора привычным полумраком, запахом старого мяса и диковинных специй. Но сегодня он шёл не как охотник или наблюдатель. Он шёл с целью. В одной руке он нёс элегантный букет из чёрных роз с алыми прожилками, в другой — аккуратную коробочку, перевязанную лентой (внутри лежали изысканно замаринованные, человеческие «пальчики» — местный деликатес). Он был одет с непривычной для окружающих пейзажей элегантностью: розовый пиджак (цвет, от которого он когда-то бы содрогнулся, но теперь, почему-то, находил в нём вызов), под ним — белая блузка с жабо, чёрные стрейч-брюки и лаковые туфли с розовыми носками. Он выглядел как джазовый музыкант, заблудившийся на кладбище. Адрес ему дала Чарли («Она настаивала, чтобы я его передала, если ты вдруг… захочешь напомнить о себе», — сказала принцесса с такой многозначительной улыбкой, что Аластор лишь вздохнул). Дом Рози оказался милым, чудаковатым строением, похожим на пряничный домик, если бы его пекли в кошмарном сне. Аластор остановился у парадной двери. Поднял руку, чтобы постучать. И замер. Его взгляд скользнул вверх, на небольшой балкончик второго этажа, увитый какими-то светящимися лианами. В его голове, всегда полной сложных схем и расчётов, пронеслась простая, почти детская мысль: «А что, если… романтично?» Он отступил на шаг, оценил расстояние. Тени у его ног зашевелились, сформировавшись в нечто вроде чёрной, упругой лестницы. С лёгкостью, которой он не проявлял годами, он взобрался по ней на балкон, зацепился за кованые прутья решётки и повис, элегантно, как летучая мышь, в своём розовом пиджаке. Внутри комнаты, за занавеской, Рози как раз попивала чай из фарфоровой чашки. Её огромная шляпа с цветами лежала рядом на диване. Она что-то напевала себе под нос. И вдруг — скрежет, лёгкий стук о металл. Она насторожилась, поставила чашку. Подошла к балконной двери, накинув на плечи кружевную накидку. Отдернула занавеску. И ахнула. За решёткой, в луче адского лунного света, висел Аластор. Его уши торчали, розовый пиджак слегка помялся, но улыбка была самой что ни на есть шикарной и беззаботной. —Добрый вечер, мадам! — произнёс он, как будто встречал её в опере. — Простите за столь нетрадиционный визит. Дверь, видите ли, показалась мне скучным вариантом. Рози, сначала ошеломлённая, потом рассмеялась. Звонко, искренне. —Господи, Аластор! Вы!.. Через балкон?! Да вы… романтик! —Практик, дорогая, просто практик, — парировал он, но в его глазах мелькнула искорка удовольствия. — Соскучился. Решил навестить. — Поэтому и через балкон? — она всё ещё смеялась, отпирая решётку. —Именно, — сказал он, ловко переваливаясь через перила и приземляясь перед ней с лёгким поклоном. — Это добавляет пикантности. Хотя, должен признать, равновесие — не моя сильная сторона без должной… поддержки. В этот момент он действительно пошатнулся. Рози, без лишних раздумий, схватила его за руку, удерживая. Её прикосновение было твёрдым, уверенным. —В следующий раз, милый, используйте дверь. Мой балкон не рассчитан на таких изящных джентльменов после полуночи. Оказавшись в гостиной, они устроились за столиком. Аластор отказался от чая («Не мой напиток, дорогая»), но с удовольствием принял предложенное печенье в форме косточек. Он вручил ей букет и коробку. Рози была тронута. Разговор лился легко, как хорошее вино. Они говорили о музыке (оказалось, она обожает старый джаз), о кулинарных изысках Каннибал-Тауна, о странностях Пентаграмм-Сити. Аластор рассказывал завуалированные, забавные истории из жизни «Хазбина», не касаясь мрачных деталей. Рози слушала, её чёрные, бездонные глаза были прикованы к нему. И тогда она осторожно спросила: —Та девочка… принцесса. Она приносила мне записку от тебя. Так давно. Она была… — Рози искала слово, — …грустная. В ней была боль. Что случилось тогда? Аластор замолчал. Его улыбка на мгновение стала неподвижной, натянутой. Он увидел в её чёрных глазах не любопытство, а искреннюю тревогу. —Длинная история, моя дорогая, — мягко сказал он, отводя взгляд. — Связанная с делами, которые лучше оставить в прошлом. Ситуация была… сложной. Но, как видишь, — он сделал широкий жест, демонстрируя себя целого и невредимого, — всё обошлось. Я здесь. И дела, слава всем демоническим силам, идут на лад. Он солгал. Не полностью, но солгал. Не хотел омрачать этот вечер тенью Люцифера, цепей и проданной души. Но он видел, как в её глазах, несмотря на их угольную черноту, промелькнула тень грусти. Она почувствовала недоговорённость. И тогда он, сам удивившись своему порыву, положил свою руку — длиннопалую, в белой перчатке — поверх её руки, лежавшей на столе. —Не тревожься, Рози, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер не было ни статики, ни игры. Была тихая, странная искренность. — Прошлое осталось там. А настоящее… — он посмотрел на их руки, — …оно здесь. И оно обещает быть куда приятнее. Он предложил перейти на «ты». Она согласилась с лёгким, счастливым кивком. И когда он, уже прощаясь, спросил, можно ли будет иногда заходить, она ответила просто: —Дверь — или балкон — всегда открыты для тебя, Аластор. Он ушёл, оставив в её доме запах чёрных роз и чувство лёгкого, приятного головокружения от неожиданной теплоты. --- В «Хазбине» к вечеру собралась вся команда в главном зале. Хаск разливал что-то особенное, Вэгги вынесла торт, Энджел с Робертом разыгрывали какую-то сценку из битвы с киборгами, к всеобщему хохоту. Даже Лилит, заглянувшая на огонёк, улыбалась, слушая Ниффти, с восторгом пересказывавшую, как она «тыкала большого железного дядю в коленку». Чарли, смеясь, поднялась. —Мне нужен ещё сок! Кто ещё? Получив отказы,она направилась в бар. Наливая себе стакан, она услышала знакомый щелчок входной двери и лёгкие, бесшумные шаги. Она обернулась. В проёме стоял Аластор. Его розовый пиджак был теперь снят и перекинут через руку, волосы слегка растрёпаны вечерним ветерком. На его лице была не привычная маска, а какое-то странное, задумчивое выражение. — Ну как? — спросила Чарли, подходя к нему с хитрой улыбкой. — Как прошло твоё… деликатное поручение? Свидание удалось? Аластор закатил глаза, но не с раздражением, а с той самой, почти человеческой усталостью, которую он позволял себе только здесь. —Принцесса, это было не свидание. Это была… дружеская встреча. Не более. —Конечно, конечно, — захихикала Чарли. — С букетом и закусками. Самые платонические дружеские встречи в Каннибал-Тауне. Потом её выражение стало серьёзным. Она поставила стакан на ближайшую тумбочку. —Аластор, нам нужно поговорить. На самом деле. Он насторожился. Его взгляд стал острым, аналитическим. —О чём? —Я знаю, — тихо сказала Чарли, — что отец не хочет возвращать тебе твою душу. И я знаю, что это… это как нож, который всегда у тебя за спиной. Аластор напрягся. Его пальцы непроизвольно сжались. Он видел, как Чарли заметила это, и её лицо смягчилось. Она подошла ближе и взяла его руки в свои. Её ладони были тёплыми. —Но я хочу тебе помочь. Мы найдём способ. Я обещаю. — Принцесса, — его голос звучал хрипло. — Я понимаю ваше желание. Но ваш отец… он непредсказуем. И он зол. На меня, на себя, на мир. Если вы встанете между ним и его «собственностью»… последствия могут быть ужасны. — Пусть будут! — страстно выдохнула она. — Я не позволю ему снова всех сломать! Не позволю ему сломать тебя! Если на нашем пути что-то встанет — мы пройдём это. Вместе. Она сжала его руки крепче, её глаза горели той самой непоколебимой верой, которая когда-то спасла этот отель, а теперь, казалось, была готова спасти и его. Аластор смотрел на неё. Его собственные глаза, обычно скрытые за маской вежливости или язвительности, были широко раскрыты. В них читался шок, недоверие и… что-то ещё. Что-то тёплое и хрупкое, что он давно в себе похоронил. И тогда он улыбнулся. Не широко, не для радио. Это была небольшая, но искренняя улыбка, которая коснулась только его губ, но зажгла огоньки в глубине янтарных глаз. —Я, кажется, недооценивал вас, маленькая принцесса. Вы выросли не просто в храбрую девочку. Вы выросли в… силу природы. Чарли хихикнула, отпустила одну его руку и легонько шлёпнула его по плечу. —И хватит меня так называть! Я не «маленькая принцесса» для тебя уже лет как сто! Просто Чарли. Попробуй. Аластор замер. Для него, человека (демона) строгих формальностей и вечной дистанции, это был вызов. Он открыл рот, попытался: —Хорошо… принцес… — он споткнулся, заставил себя. — …Чарли. Он произнёс её имя просто так, без титула. Впервые. Оно прозвучало странно, непривычно, но в его устах — как что-то драгоценное. Чарли сияла. Она подхватила свой стакан сока, взяла его за свободную руку и потянула за собой. —Идём! Там все собрались, рассказывают байки. Присоединяйся к нам. Аластор, всё ещё немного ошеломлённый, позволил ей повести себя в зал. Шум, смех, знакомые лица — Хаск, поднимающий тост, Вэгги, катящая глаза, Энджел, размахивающий всеми шестью руками в каком-то диком танце. И Ниффти, бегущая к нему с криком: «Мистер Аластор! Вы вернулись!» И в этот момент, среди этого хаотичного тепла, к Аластору пришло осознание. Чистое и ясное, как удар колокола. Это — не тюрьма. Не убежище. Не поле битвы или шахматная доска. Это — дом. Чарли давно стала ему дорогой — он признал это про себя ещё во дворце, когда цеплялся за её образ, чтобы не сломаться. Но сейчас он понял, что и это место, эти странные, сломанные, удивительные люди, этот запах пирогов и пыли, этот шумной, живой хаос — всё это тоже стало ему дорого. Здесь ему могло быть спокойно. Здесь он мог быть… не Радио-Демоном, не слугой, не игрушкой. Просто Аластором. Человеком (ну, демоном) с прошлым, с раной на душе, но с возможностью пить чай (или не пить), слушать джаз и иногда, совсем редко, позволять себе искреннюю улыбку. Он сел в своё кресло в углу, принял стакан от Хаска (просто воду со льдом), и его взгляд встретился с взглядом Чарли через комнату. Она подмигнула ему. Аластор откинулся на спинку кресла. Впереди были проблемы: душа, Люцифер, неопределённость будущего. Но прямо сейчас, в этой комнате, под крышей «Хазбина», было тепло, шумно и правильно. И на его лице, обращённом к общему веселью, застыла улыбка. Не стратегическая. Не радио-ухмылка. А просто улыбка. Тихая, почти неуловимая, но настоящая.