Люби только меня.

Всё началось с Элис. Элис Хоуп — новенькая в их университете, куда Чарльз Эйлер, по счастливому стечению обстоятельств, всё-таки поступил, а Анри, тоже по счастливому стечению, оказалась в соседнем корпусе, на художественном. Элис была идеальной. И в этом была проблема. Она носила аккуратные, пастельные свитера. Она зачёсывала свои тёмные волосы в гладкий, блестящий хвост. Она говорила тихо, внятно и всегда по делу. Она никогда не опаздывала, не забывала домашние задания и не рисовала единорогов на полях лекций. Она была… удобной. Понятной. Такой, какой Чарльз, по мнению Анри, наверное, всегда и хотел видеть девушку рядом с собой. Ей было невыносимо смотреть на них вместе. Элис и Чарльз сидели в библиотеке напротив друг друга, их головы склонялись над общим учебником, их пальцы иногда соприкасались, когда они передавали друг другу формулы. Анри наблюдала за этим из-за стеллажа с философией, сжимая в руке батончик, который купила в автомате, и чувствуя, как внутри неё закипает что-то острое, липкое и очень неприятное. Она не знала, как это называется, но догадывалась. Ревность. Раньше она никогда не ревновала. Чарльз смотрел только на неё, даже когда вокруг были другие. Его жёлтые глаза, такие аналитичные и холодные, для неё одной становились тёплыми. Но теперь… теперь этот новый взгляд появился для Элис. Или ей просто казалось? Она не могла понять. — Привет, — Чарльз поднял голову и заметил её. На его лице мелькнула тень удивления. — Ты здесь? — Да, тут, — буркнула Анри, выходя из-за стеллажа. — Книги читаю. Очень умные. Элис подняла глаза и улыбнулась ей. Вежливо, сдержанно. — Приятно познакомиться, я Элис. А ты, наверное, Анри? Чарльз много о тебе рассказывал. Ты художница? — Бывшая, — отрезала Анри, но потом осеклась. Это было грубо. Элис не была виновата. — Извини. Да, я художница. Рисую всякую ерунду. — Не ерунду, — тихо поправил Чарльз, и этот тихий, тёплый тон адресовался не ей. Он смотрел на Элис. — У неё интересная техника. Многослойная. Анри почувствовала, как её сердце сжалось в маленький, колючий комок. Он редко говорил о её технике. А тут — сразу, и не ей, а Элис. — Ладно, мне пора, — Анри пошла к выходу, но на полпути обернулась. — Приятно было познакомиться, Элис. Не позволяй ему слишком много говорить о формулах. Он может часами. — Учту, — улыбнулась Элис. Чарльз посмотрел на Анри, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на… ожидание? Но она не поняла. Она развернулась и ушла, чувствуя, как внутри разливается холод, смешанный с жаром обиды. Следующие дни стали для Анри пыткой. Элис оказалась не просто умной и вежливой, она ещё и училась быстро. Чарльз проводил с ней всё больше времени — обсуждали проекты, решали задачи, пили кофе в университетском кафе. То самое кафе, куда они с Чарльзом раньше ходили вдвоём, где он пил чёрный американо, а она — горячий шоколад с плюшками. Теперь там часто сидела Элис. И Чарльз улыбался ей. Не улыбался — ухмылялся, краешком губ, но для Анри это было как пощёчина. Она пробовала быть выше этого. Говорила себе: «Я не такая. Я не ревнивая дура. У нас с Чарльзом всё серьёзно. Мы вместе уже несколько лет». Но внутри всё бурлило. Она начала искать недостатки у Элис, чтобы успокоиться. У неё слишком длинный нос. У неё слишком тонкие губы. Она слишком часто поправляет волосы. Она слишком пахнет духами, и эти духи слишком сладкие. Она читает те же книги, что и Чарльз — и это просто унизительно. Но Элис была хорошей. И Анри это бесило. Однажды она стояла у окна в коридоре, смотрела, как Чарльз и Элис выходят из здания вместе, что-то оживлённо обсуждая. Элис коснулась его плеча, когда засмеялась. Чарльз не отстранился. Сердце Анри пропустило удар, затем заколотилось, как бешеное. — Ты в порядке? — спросил её одногруппник, проходя мимо. — Да, всё отлично, — процедила она сквозь зубы. — Замечательно. Прямо цвету и пахну. Она и сама не знала, чего хочет. Чтобы Чарльз перестал общаться с Элис? Чтобы Элис перевелась в другой университет? Чтобы он проводил с ней меньше времени? Всё это звучало глупо и собственнически. Но чувства не слушались логики. Вечером, когда Чарльз вернулся домой, она делала вид, что спит. Он тихо прошёл в комнату, сел на край кровати. Она чувствовала его взгляд на своей спине. — Ты не спишь, — сказал он. — Сплю, — пробормотала она, не поворачиваясь. — Твоё дыхание слишком частое для сна. И ты моргаешь. Она резко села, уставившись на него злым, покрасневшим взглядом. — Что тебе нужно, Чарльз? Сегодня ты уже потратил весь свой запас общения на Элис. На меня уже не осталось, иди спать. Он замер. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — Элис — моя коллега по проекту, — сказал он медленно. — Ничего больше. — А я что говорю? — Анри скрестила руки на груди. — Я ничего не говорю. Делайте свои проекты. Мне-то что. — Ты злишься. — Ничуть. Чарльз помолчал, затем кивнул, поднялся и пошёл в душ. Анри осталась сидеть на кровати, сжимая одеяло в кулаках. Она не ревновала. Она просто… завидовала. Времени, которое он тратил не на неё. Вниманию. Тем самым маленьким улыбкам. Всё лопнуло в пятницу. Анри договорилась, что они с Чарльзом пойдут в кино. Старый фильм, чёрно-белый, тот самый, который она любила, а он терпел — но ради неё терпел. Она купила попкорн, надела то самое платье, в котором он когда-то сказал, что она выглядит «эстетично». И за полчаса до выхода Чарльз позвонил. — Извини, — его голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Элис нужно помочь с расчётами. Завтра сдавать проект. Мы работаем у неё дома. Я не успею в кино. Анри замерла, глядя на два билета в своих руках. — У неё дома? — только и спросила она. — Да. Это эффективнее, чем в библиотеке. Все материалы под рукой. — Чарльз, — она старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я купила билеты. Надела платье. — Я знаю. Прости. Перенесём на завтра? — Завтра у меня сессия. — Тогда на следующей неделе. В его голосе не было извинения. Была констатация факта. Он переносил их свидание на неопределённый срок. Ради Элис. — Хорошо, — сказала Анри. — Иди. Помогай. Я сама схожу. — Ты уверена? Одна в кино — снижение социальной эффективности… — Я сказала: иди! — она почти крикнула и сбросила звонок. Она просидела на кровати около часа, глядя в стену. Потом встала, переоделась в домашние джинсы и старый свитер, села за мольберт и начала рисовать. Рисовать то, что чувствовала. Чёрные, рваные линии. Пятна, похожие на кровь. Фигуру, уходящую вдаль, и другую фигуру, провожающую её, с протянутой рукой. Она работала яростно, почти больно, пока за окном не стемнело. Чарльз вернулся в двенадцатом часу. В прихожей загорелся свет. Анри не вышла. Он нашёл её в комнате, сидящей на полу перед мольбертом, с красными, опухшими глазами. Картина была окончена. На ней был он и Элис. Они шли вместе по улице, их головы были склонены друг к другу, их пальцы почти соприкасались. А сзади, в тени, стояла маленькая, полупрозрачная фигурка с красками в руках — и она таяла. — Что это? — тихо спросил Чарльз. — А ты не видишь? — Анри не повернулась. — Это твоя новая жизнь. С той, у которой всё правильно. — Анри… — Не надо, — она встала и отошла к окну. — Я не хочу слушать про формулы и расчёты. Я хочу, чтобы ты ушёл. Пожалуйста. Он не ушёл. Он подошёл ближе, остановился у неё за спиной. — Ты ревнуешь, — сказал он. И это не было вопросом. — Нет, — соврала она. — Да, — настаивал он. — Ты ревнуешь к Элис. — С чего бы мне ревновать? Вы просто коллеги, — её голос дрогнул. — Она умная. Аккуратная. Не рисует глупых картин. Она тебе подходит. — А ты думаешь, что нет? — он повернул её за плечи к себе. Её лицо было мокрым от слёз, она не заметила, когда начала плакать. — Ты проводишь с ней больше времени, чем со мной. Ты улыбаешься ей. Ты смотришь на неё так, как раньше смотрел на меня. — Её голос сорвался в шёпот. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как перестать чувствовать эту боль. Я просто… я просто хочу, чтобы ты на меня так же смотрел. Хотя бы иногда. И тогда Чарльз улыбнулся. Это было не похоже на его обычные, редкие улыбки — кривые, неуверенные. Это была настоящая, широкая, счастливая улыбка. Она озарила его строгое лицо, смягчила жёсткие линии, сделала его… другим. Анри замерла, не понимая. — Что? — выдохнула она. — Я тут рыдаю, а ты улыбаешься? Ты вообще… — Ты ревнуешь, — повторил он, и в его голосе звучало торжество. — Ты наконец-то ревнуешь. Она растерянно моргнула. — Ты… ты ждал этого? Чарльз взял её лицо в свои ладони, его пальцы были тёплыми и уверенными. — Я ждал этого месяц, — сказал он, не скрывая усмешки. — Я специально проводил время с Элис. Специально задерживался. Специально отменял наши планы. — Что? — Анри отшатнулась, шок и недоверие смешались в её глазах. — Ты специально… заставлял меня страдать? Чтобы я ревновала? Это… это жестоко! — Это было необходимо, — он не отпускал её. — Ты перестала бороться за нас. Ты стала смотреть на меня как на мебель. Ты перестала ревновать, перестала злиться, перестала… чувствовать. А я видел, как ты таешь. Как становишься серой. Как перестаёшь рисовать яркие картины. Я не знал, как тебя вернуть. И решил… спровоцировать. Анри открыла рот, чтобы возмутиться, но он не дал. — Элис моя двоюродная сестра, — закончил он. — Она замужем. Она приехала в наш город на стажировку и попросила помочь с проектом. Я согласился, потому что… потому что увидел шанс. Тишина повисла в комнате, тяжёлая и густая. Анри смотрела на него, и её мозг отказывался переваривать информацию. Она ревновала к его замужней сестре. Она плакала, рисовала мрачные картины, теряла сон из-за его замужней сестры. — Ты… ты идиот, — выдохнула она наконец. — Чудовищный, невыносимый идиот. — Согласен, — кивнул он. — Но ты снова живая. Твои глаза снова горят. Ты злишься на меня, ты кричишь, ты плачешь — и ты прекрасна. Она замахнулась, чтобы ударить его в грудь — не больно, просто выразить всё накопившееся, — но он поймал её руку и притянул к себе. — Я так ждал этого, — прошептал он, прижимаясь губами к её виску. — Я так хотел, чтобы ты посмотрела на меня, как сейчас. Не сквозь. А прямо. С ненавистью и любовью одновременно. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — Ты меня мучил. Ты специально. Это подло. — Знаю, — он гладил её по спине. — Прости. — Я тебя не прощу. — И не надо, — он отстранился, заглядывая ей в глаза. — Только не уходи в свою серую тишину. Только продолжай ревновать. Продолжай злиться. Продолжай рисовать свои безумные картины. Потому что когда ты молчишь и смотришь сквозь, мне становится холодно. Она всхлипнула, потом фыркнула сквозь слёзы. — Ты ненормальный. — Я знаю, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли его обычной сдержанности. Была только бесконечная, нелогичная, тёплая нежность. — Но ты меня выбрала. И он поцеловал её. Долго, глубоко, так, как не целовал уже несколько месяцев — с той самой страстью, которую она боялась потерять. И в этом поцелуе не было расчёта, анализа или логики. Было только обещание: «Я здесь. Я твой. И никуда не ухожу». Когда они отстранились, Анри всё ещё хлюпала носом, но уже улыбалась. — Если ты ещё раз устроишь такой спектакль, я нарисую тебя в виде лягушки. И повешу в гостиной. — Я заслужил, — согласился Чарльз. — Но только при условии, что лягушка будет с короной. — Договорились. Они обнялись, и Анри чувствовала, как тает холод, который копился внутри неё все эти недели. Ей всё ещё было обидно, всё ещё кружилась голова от этого дурацкого розыгрыша. Но больше всего на свете она чувствовала облегчение. Он не уходил. Он был здесь. И он так глупо, так по-своему любил её, что готов был даже на такую жестокую игру, лишь бы вернуть её к жизни. — Чарльз? — прошептала она в его плечо. — Мм? — Если ты когда-нибудь захочешь, чтобы я за тебя боролась, просто скажи. Не надо сестёр и спектаклей. Я и так тебя никому не отдам. — Я запомню, — он поцеловал её в макушку. — Но твои горящие глаза стоили каждой минуты ожидания. Они так и стояли обнявшись, посреди комнаты, залитой лунным светом, пока картина с тающей фигуркой молча смотрела на них со стен. Но теперь на этой картине появилось нечто новое — тень, тянущаяся от маленькой фигурки к двум главным, становилась всё толще, теплее. И Анри знала: она дорисует это завтра. Сделает цвета ярче. Потому что сегодня она вспомнила, за что любила его. За ту самую искру, которую он зажёг своей жестокой, но любящей игрой. Искру, которую она обещала беречь. Теперь навсегда.