Ангел.

Гоголь лежал на диване, устремив свой взгляд в потолок. В комнате удушающе пахло мусором и гнилыми остатками еды. Какая же мерзость, боже. Но вставать не хотелось. Только не сегодня, только не сейчас. Хотя, ладно, лучше бы вообще никогда вставать не пришлось. Гоголь бы наверное так и делал, если бы у него не было необходимости иногда есть, пить и посещать уборную. Вот бы умереть поскорее. Но только не от голода, обезвоживания и других подобных причин, а как-то по-другому. Но так лень что-то для смерти делать. Верёвки нет, да и не хочется так скованно умирать, таблеток тоже по нулям, как и денег, чтоб их купить, из типичного осталось разве что крыша или под машину, но оба этих способа требуют выйти из дома.

За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что? За что?

Хочется рыдать от безысходности. Как же мерзко, как же гнусно. Хочется начать выблёвывать органы, лишь бы больше никогда не видеть такой своей жизни. А другой ведь словно никогда и не было. Гоголь знает, что это не так, он помнит факты из детства, сценки оттуда же, но там нет ничего. Они пустые! Слишком! Они просто были и в один момент прошли, не более. Никакой радости в них нет. Что времяпровождение с друзьями, что семейные праздники, всё это сейчас вызывало только отвращение.

Какой же позор...

Вдруг, где-то в доме загорелся свет. Гоголь увидел это по внезапно появившемуся светлому пятну на потолке. Потом послышался шум, непонятная возня, включённый кран. Вау. Неужто боги наконец-то услышали Гоголя и послали ему случайного маньяка, который вдруг решит его убить? Спасибо, это по-настоящему невероятный подарок. Гоголь бы наверное даже не встал проверять, кто же это там явился, но его замотивировало случайное осознание, что у него попросту не оплачены счета за электричество и воду, чтобы кто-то сейчас мог ими так свободно пользоваться.

Магия, не иначе...

Ноги держали слишком плохо. Гоголю казалось, что в любой момент он упадёт и больше никогда не сможет встать. Он разобьёт себе колени, может локти, ударится носом, оттуда хлынет кровь, которую даже остановить будет нечем. Он точно запачкает футболку, шорты. Возможно он поранится о те две разбитые бутылки, что он так и не убрал. И ему в таком случае останется только плакать, буквально тонуть в слезах, упиваясь своим отчаянием. Какая жалость, что в итоге этого не случилось. Гоголь дошёл до кухни – свет горел именно оттуда. Шум всё никак не утихал, да и не собирался как будто. Гоголь в который раз уже пожалел, что перед входом на кухню у него стоит дверь. Были б силы – он её бы убрал обязательно, но вот кажется не судьба. Обидно. Так или иначе, нежданного гостя проверить надо. Дверь открывалась как никогда долго, словно в замедленной съёмке. Но потом глазам открылся крайне неожиданный вид. Нарушителем покоя оказался крайне милый парнишка. Он стоял возле раковины и зачем-то мыл залежавшуюся посуду... Волосы у него наверное крашенные: одна сторона белая, а другая сиреневая. Но как же это было неважно. Взволновало ведь Гоголя вообще другое. У паренька были крылья! Реальные, белые крылья! Гоголь кажется видел, как они росли из его спины. Они точно были ему родными, в этом даже сомневаться не хотелось. Господи. И так что же это выходит? Прямо сейчас, на кухне Гоголя, просто стоит и моет посуду.. какое-то крылатое нечто? Гоголь бы в жизни не поверил в такое, если бы сейчас не видел это своими глазами. А галлюцинации у него так-то ещё в двадцать два года прошли. Вдруг, парень к нему повернулся. Так неожиданно и спокойно. Он ни чуть не удивился приходу Гоголя, как будто намеренно ждал именно его. – О, здравствуй, Коль. – Такой приветливый и тёплый голос. И откуда он только знает имя Гоголя? – Здравствуйте... – Гоголь удивился, что он в принципе смог выдать хоть какую-то речь. Он был больше чем на сотню процентов уверен, что его голосовые связки за несколько месяцев молчания должны были безвозвратно атрофироваться. – В жизни ты оказался даже более помятым, чем я думал. Ха-ха-ха. – Парниша смеялся как-то очень по-доброму, мягко. Приятно. А ещё он максимально пристально смотрел на Гоголя, чуть ли не в него... А тут уже неприятно. – А, точно. Забыл представиться. Ты же моё имя не знаешь. Я Сигма! – Секундная пауза. – Только не смейся, пожалуйста. Я ведь правда рад тебя видеть и хотел бы в этом плане немного взаимности, а не шутки над именем, снова... – Сигма? – Буква греческого алфавита? Мило. Гоголя это немного улыбнуло. Он даже сам не понял почему. Сигма. – Хорошо. Красивое имя. – Спасибо, очень приятно слышать. Сигма буквально расцвёл на глазах. На секунду можно было подумать, что на его щеках выступил румянец. Гоголь решил подойти ближе к нему. Такое невероятное ощущение возникло: начало казаться, что Гоголь вовсе и не гнил на диване всего минуту-две назад. Ощущение, что боги вдруг правда его услышали, не иронично. Так странно, страшно, но ни дивиться, ни бояться не хочется. Хочется просто... Нет, ладно, ничего не хочется. Но в этот раз почему-то в хорошем смысле. – Ты моешь посуду? – Да, как видишь. – Для лишней убедительности Сигма кивнул. – Решил начать отсюда. Как закончу, приготовлю тебе поесть. – Но сейчас уже ночь на улице. Разве не поздно? – Какая-то странная отговорка, но это единственное, что в голову успело прийти. – Ты сам как будто не знаешь, что проснулся дай бог полчаса назад. – Сигма с такой лёгкостью выдал факт, который не до конца понимал и осознал даже тот, с кем и о ком он сейчас говорил. Вау. – Да и даже если бы не это – ты не ел уже три дня, а то и больше, время суток теперь значения не имеет. – Я не очень-то хочу есть на самом деле... – И Гоголь ведь даже почти не врал. Он уже правда не хотел есть, так как это желание в себе старательно подавлял на протяжении последнего времени. – Я в курсе. – Первый раз такое произошло, чтобы, после информации о долгой голодовке, кто-то поверил Гоголю и его нежеланию есть. Сигма наверное правда что-то свыше... – Но, меня твои хотелки сейчас не сильно беспокоят, прости. Поесть ты должен, чтобы хотя бы твоё физическое состояние потихоньку приходило в норму. – Ладно, как знаешь... Гоголь присел на ближайшую табуретку и стал просто молча рассматривать Сигму, а если точнее, его крылья. Белые, чистые. Они выглядели так вдохновляюще и свободно. Такое чувство, будто будь у Гоголя такие же, он бы смог что угодно. Он бы сейчас не жил вот так, был бы может кем-то значимым, не гнил бы на диване сутками напролёт, никогда не запивал бы внезапно нахлынувшую грусть алкоголем, он как минимум не страдал бы так же, как делает это сейчас. Но крыльев у него нет. Он страдает или может просто придумывает себе страдания. Гоголю никогда не полететь, даже с крыши или в окно. Сплошное разочарование. – Нравятся? Гоголь встрепенулся, услышав внезапный вопрос. Да, очень нравятся. Как только Сигма и это смог узнать? – Прости, но такие же ты вряд-ли получишь. Разве что через очень-очень долгое время, но тогда они тебе и не нужны будут, обещаю. – Обещаешь? – Гоголь пытался распробовать вкус этого слова. Горько. – Да. – Сигма повернулся. У него были красивые глаза... – Но давай я попозже расскажу, как их можно получить, ладно? – Как скажешь... – Гоголь несколько секунд помолчал. – Сигма, скажи сейчас только, не тяни... А ты со мной надолго останешься? В ответ Сигма шире улыбнулся и кивнул. – Надолго, клянусь. Даже надеюсь, что навсегда. Навсегда... Гоголю было приятно это услышать. Но развивать тему больше не хотелось. Они начали говорить о новых, разных вещах. О еде, о сне, об уборке. И от этого было хорошо. От этого Гоголю было очень хорошо. Как-то в голову пробралась мысль, что плохое в жизни закончилось. Может не полностью, может временно, это неважно. Главное, что оно закончилось. Главное, что теперь Гоголь может вздохнуть полной грудью. Главное, что в его жизни появился Сигма.