Мальчики не плачут

Звонок оборвался, оставив после себя лишь оглушительную, режущую тишину. Фраза «всё кончено» повисла в воздухе комнаты, превратившись в тяжёлый, невидимый камень, придавивший Данила к полу. Он не упал — он осел, медленно, как подкошенный дуб, его длинные ноги подкосились, а ладони беспомощно упёрлись в ворс ковра. Первый рыдающий вздох вырвался из его груди против воли, болезненный и резкий. А потом их уже было не остановить. Слёзы, горячие и солёные, текли по его щекам ручьями, оставляя влажные тёмные пятна на светло-сером ковре. Он дрожал всем телом — его широкие плечи, его сильные руки, сжимавшиеся в бессильных кулаки. Он был высоким, почти на голову выше Вани, с таким разрезом карих глаз, что девушки заглядывались, а сейчас съёжился, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от собственной боли. Он сжался в комок, и его чёрные, как смоль, волосы слиплись в комок от слёз лице. Он не услышал щелчка ключа в замке. Не услышал осторожных шагов в прихожей. — Дань? — голос Вани был тихим, настороженным, как бывает, когда заходишь в комнату к спящему. Ваня замер на пороге, его рука всё ещё сжимала ключ-карту. Его кареглазый взгляд за очками мгновенно оценил ситуацию: сгорбленная спина лучшего друга, прерывистые вздрагивания плеч, гнетущая тишина, нарушаемая лишь всхлипами. Сердце Вани сжалось с такой силой, что он на миг перестал дышать. Он отложил на пол пакет с только что купленным мороженым — их традиционной панацеей от любой хандры — и сделал шаг вперёд. — Дань? — позвал он снова, уже ближе. — Уходи... — выдохнул Данил, его голос был хриплым, разбитым. Он даже не повернулся. — Пожалуйста, не смотри на меня... Я сейчас... — Нет, — ответил Ваня с той простой, неоспоримой твёрдостью, которая была в нём всегда. Он не стал бросаться к нему, не стал пытаться обнять сразу. Он медленно, давая Данилу привыкнуть к своему присутствию, опустился на колени рядом, так, что их бока почти соприкасались. — Я никуда не уйду. — Он сказал... что встретил другого, — выдавил из себя Данил, и новая волна слёз пошла по его лицу. Он наконец поднял голову, и Ваня увидел в его красивых, распухших от слёз глазах невыносимую боль и унижение. — Как? Почему? Ведь всё... всё было хорошо... Мы же вчера... — Он слепой идиот, — Ваня произнёс это без тени сомнения, его голос был ровным и спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Он не видел, кто ты. Не заслужил он ни одной твоей слезинки, Даня. Ни одной. И тогда Ваня поднял руку. Медленно, давая Данилу возможность отклониться. Он прикоснулся к его щеке. Не всей ладонью, а только подушечкой большого пальца. Это было бесконечно нежное, почти ритуальное движение. Он смахнул тяжёлую, горячую каплю, скатившуюся по скуле. Кожа Данила была обжигающе горячей под его прикосновением. Данил замер. Его рыдания на мгновение прекратились. Он смотрел на Ваню, на его лицо, которое видел тысячу раз — веснушки, тёплые карие глаза, умный и спокойный взгляд из-под стёкол очков, ту самую родинку на шее. Но сейчас он видел что-то новое. Какую-то глубину, которую раньше не замечал. Какую-то боль, которая была не его, а Ванина. — Не плачь, — прошептал Ваня, и его палец не убрался, а остался на щеке, легонько проводя по ней. — Пожалуйста, не плачь. Я не могу этого видеть. Расстояние между их лицами составляло не больше двадцати сантиметров. Ваня дышал неровно, его губы были чуть приоткрыты. Он сглотнул, и его кадык дрогнул. — Ваня... — прошептал Данил. Это был не вопрос и не утверждение. Это было падение. Этого было достаточно. Ваня закрыл оставшееся между ними пространство. Первый поцелуй был нежным, вопрошающим. Губы Вани были сухими и тёплыми. Они просто прикоснулись к губам Данила, впитывая влагу слёз. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-сопереживание. Данил не ответил сразу, он просто замер, его веки дрогнули. Но потом его собственные губы ответили лёгким, едва заметным движением. Это была капитуляция. Ваня отстранился всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. — Можно? — тихо выдохнул он, его дыхание смешалось с дыханием Данила. В ответ Данил кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его руки поднялись и вцепились в рубашку Вани на плечах, не чтобы оттолкнуть, а чтобы обрести точку опоры в этом рушащемся мире. Второй поцелуй был уже другим. Уверенным, глубоким. Ваня приоткрыл рот, и его язык коснулся линии губ Данила, прося разрешения войти. Данил сдался, его рот открылся, и он впустил его внутрь. Вкус был странным — солёный от его собственных слёз и сладковатый от Вани. Это было до головокружения интимно. Они дышали друг другом, их языки встречались в медленном, исследующем танце. Ваня одной рукой продолжал держать его за щеку, а другой обнял за талию, притягивая ближе. Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. — Я... я не знал... — прошептал Данил, его глаза блуждали по лицу Вани, пытаясь заново его узнать. — Я знал, — тихо сказал Ваня, его губы растянулись в лёгкой, смущённой улыбке. Он снял очки, аккуратно сложив дужки, и отложил их в сторону, на полку рядом. — Я знал всегда. Просто... ждал. Боялся спугнуть. Ваня снова поцеловал его, и на этот раз в его движениях появилась та самая, долго сдерживаемая страсть. Он мягко, но настойчиво прижал Данила спиной к дивану, оказываясь сверху, между его расставленных ног. Данил, более высокий и физически сильный, позволил этому случиться. Его тело обмякло, отдаваясь воле Вани. — Ты уверен? — шёпотом спросил Ваня, его губы скользнули со рта Данила на его скулу, затем к мочке уха. Он коснулся её кончиком языка, заставив Данила вздрогнуть. — Скажи, если хочешь остановиться. — Да... — выдохнул Данил, его голос был сиплым. — Я уверен. Вань, не останавливайся... Руки Вани скользнули под его просторную футболку. Ладони, тёплые и немного шершавые от работы за компьютером, легли на оголённую кожу на талии. Данил ахнул от прикосновения, его мускулы напряглись, а затем расслабились. Его собственные руки запутались в рыжевато-русых волосах Вани, притягивая его лицо обратно к своему для нового поцелуя. Ваня был методичен. Он не торопился, словно боялся упустить малейшую деталь. Он стянул с Данила футболку через голову, отбрасывая её в сторону. Его взгляд скользнул по обнажённому торсу, по рельефу мышц, по тёмным соскам, уже набухшим от возбуждения. — Ты так прекрасен, — прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное благоговение. Он наклонился и губами коснулся одного из сосков. Сначала просто закрыл его губами, потом провёл кончиком языка, заставив Данила выгнуться и тихо застонать. Ваня перешёл ко второму, уделяя ему такое же пристальное внимание, одновременно расстёгивая пряжку на его джинсах. Опускаясь ниже, Ваня губами коснулся той самой родинки на шее Данила — его тайной эрогенной зоны, о которой знал только он. Он знал всё о Даниле. Он покрыл нежную кожу у основания шеи целой серией жарких, влажных поцелуев, целенаправленно оставляя на ней тёмно-багровые отметины. Каждый засос был безмолвным клеймом, заявлением: «Ты больше не его. Ты мой. Ты был моим всегда». Данил запрокинул голову, его глаза были закрыты, а из груди вырывались тихие, прерывистые стоны. Он чувствовал, как боль и обида уступают место чему-то новому, острому, всепоглощающему. Он чувствовал, как всё его тело пробуждается под руками и губами Вани, отвечая ему долгожданной, яростной ответной волной. Одежда медленно, с помощью нетерпеливых рук, оказалась на полу. Ваня, оставаясь ведущим, был до щепетильности нежен. Он готовил тело Данила медленно, тщательно, покрывая поцелуями каждый сантиметр его кожи, шепча ему на ухо слова, от которых становилось горячо и стыдно, и сладко одновременно. — Я так долго этого хотел... Так долго смотрел на тебя и молчал... — его голос был низким, хриплым от страсти. Когда они наконец соединились, Данил вскрикнул — резко и громко. Но это был крик не боли, а освобождения. Это было чувство, которого ему не хватало всё это время. Та самая полная, абсолютная близость, доверие и нежность, которые он тщетно искал в другом, оказались здесь, в шаге от него, в лице его лучшего друга. Он смотрел на Ваню, который, опершись на руки над ним, двигался в нём, его лицо было искажено гримасой наслаждения и концентрации, его тело было покрыто лёгкой испариной. И в самый пик, когда всё напряжение достигло апогея, Данил увидел, как по щеке Вани скатывается единственная, чистая слеза. Он потянулся и большим пальцем стёр её. — Мальчики не плачут, — прошептал Данил, и в его голосе звучала не ирония, а бесконечная нежность. Ваня на мгновение остановился, глядя на него, и улыбнулся той самой улыбкой, что знала все его секреты. — Иногда можно, — ответил он, его голос дрожал. — Если это слёзы не от того, что ты что-то потерял... а от того, что наконец-то нашёл. Их кульминация наступила почти одновременно, тихим, сдавленным криком Вани и глубоким стоном Данила, в котором растворились все обиды прошлого. Наступила тишина. Глубокая, мирная, наполненная лишь их тяжёлым, выравнивающимся дыханием. Ваня осторожно рухнул на него, затем тут же перекатился на бок, чтобы не придавить, но не отпуская Данила из объятий. Они лежали на полу, на сброшенной одежде, приглушённые и влажные. Прошло несколько минут. Данил первым нарушил тишину. — Вань? — М-м? — Ваня лениво повернул к нему голову, его глаза без очков казались больше, беззащитнее. — А мороженое-то... растает, — Данил кивнул в сторону прихожей, где всё ещё лежал забытый пакет. Ваня фыркнул, а затем рассмеялся — тихим, счастливым смехом. Данил присоединился к нему. Они смеялись, лежа на полу, обнявшись, и этот смех был лучшим лекарством. — Чёрт, точно, — прошептал Ваня, вытирая слезу смеха. — Двухсотый рубль на ветер. — Зато... — Данил повернулся на бок, чтобы смотреть ему в глаза. Его собственные глаза, ещё недавно полные слёз, теперь сияли. — Зато мы... это... — Да, — Ваня понял его без слов. Он притянул его к себе и поцеловал в лоб. — Мы это. Они полежали так ещё немного, затем Ваня поднялся. — Подожди тут, — приказал он с комичной серьёзностью. Он вернулся через минуту с влажным тёплым полотенцем и тем самым пакетом с мороженым. С деликатностью, от которой у Данила снова ёкнуло сердце, Ваня вытер его тело, а затем своё. Потом он вскрыл упаковку, достал две палочки пломбира и протянул одну Данилу. Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, плечом к плечу, и ели мороженое. — И что теперь? — тихо спросил Данил, облизывая ложку. — А что? — Ваня посмотрел на него. — Всё, как и было. Ты мой лучший друг. Только теперь... — он ухмыльнулся, — ...теперь я ещё и твой парень. Если ты, конечно, не против. Данил ответил не сразу. Он отложил мороженое, развернулся и, взяв лицо Вани в свои ладони, посмотрел ему прямо в глаза. — Я против, — сказал он, и увидел, как в Ваниных глазах мелькнула паника. Данил улыбнулся. — Я против того, чтобы ты был «ещё и» моим парнем. — Он прикоснулся лбом к его лбу. — Я хочу, чтобы ты был им. Просто. И окончательно. Облегчённый выдох Вани был красноречивее любых слов. Они снова поцеловались — долго, сладко, с вкусом мороженого на губах. — Пойдём в душ? — предложил Ваня, когда поцелуй закончился. — А потом... может, посмотрим какой-нибудь ужастик? — Ты же знаешь, я их боюсь, — хмыкнул Данил. — Вот потому и посмотрим. Чтобы ты ко мне прижался, — Ваня подмигнул ему. Они поднялись с пола, два мальчика, которые плакали, смеялись и нашли друг в друге гораздо больше, чем просто дружбу. И пока они шли в ванную, их пальцы сплелись в крепкий, нерушимый замок. Прошлое осталось позади, на сером ковре, а впереди была целая жизнь, и она, наконец, казалась правильной.