Портрет

      Лондон — настоящий колдовской котел, в котором одинаково громко бурлили и лепестки роскоши, и корни нищеты. Желтоватый туман, пахнущий углем и сыростью, цеплялся за стены домов, а в воздухе стоял беспрестанный гул: стук обитых железом колес по брусчатке, крики извозчиков и оглушительные свистки паровых машин, доносившиеся с Темзы. Гарри не повезло оказаться на самом дне этого котла. Наследство, свалившееся на него после смерти последних дальних родственников, которых он и в глаза не видел, состояло из одной-единственной комнаты под самой крышей доходного дома в квартале Коукворт и горстки шиллингов, которых едва хватит на месяц. Холодный октябрьский ветер пробирал сквозь прорехи в старом пальто, да и желудок был не то, чтобы полон, но это для Гарри дело уже привычное.       Комната Гарри досталась убогая: кривые стены, противный запах сырости и мышей и единственное окно, выходившее на кирпичную кладку соседнего здания, из-за чего внутри даже днем не отступал полумрак. Посреди этой запущенности, внезапно обнаружилась настоящая диковинка: тяжелый, прислоненный к стене портрет в потемневший от времени массивной позолоченной раме. Гарри аж замер от удивления, разглядывая его. Он не был специалистом в искусстве, однако качество портрета видно невооруженным взглядом: мазки кисти уверенны и точны, а темные тона камзола и фона вызывали ощущение, будто ты смотришь в бездну. Золото рамы, хоть и тускловатое, но явно настоящее.

Мне по наследству достался старенький портрет.

Нет ему места, и толку от него мне нет.

      Только вот… Зачем сироте это великолепие?       Гарри с раздражением пнул носком стоптанного ботинка резную ножку рамы. Картина так нелепо смотрелась в его каморке, будто на голову чумного больного нахлобучили бриллиантовую диадему. С холста на Гарри смотрел старик в строгом черном камзоле, с тонкими, аристократически бледными чертами лица. Его серые глаза казались поразительно живыми: они смотрели будто не на зрителя, а сквозь него, куда-то за картину.

Старик печальный, на нём по грудь изображён.

Ну что ж до завтра, пускай побудет в доме он.

      Продать. Первая и единственная здравая мысль, зародившаяся в голове Гарри, — продать портрет. На вырученные деньги можно будет снять комнату получше и купить новую одежду вместо этих обносков. Но что-то удержало Гарри от опрометчивого поступка: уж слишком искусна написана картина. Ненадолго, но эта единственная красивая вещь в его жизни, пусть и чужая, дала ощутить иллюзию причастности к другому, лучшему миру.       Этот другой мир тем временем проезжал мимо в шикарном кэбе-гондоле, запряженном вороной лошадью. Драко Малфой брезгливо поморщил нос, глядя на грязные улицы Коукворта. Запах кожи в салоне экипажа так и не смог перебить удушливую вонь угольного дыма и нечистот. Отец в наказание за очередную дуэль отправил его инспектировать магически одаренных сирот из низших сословий — что за унизительное и скучное занятие! Драко только что покинул угрюмое здание работного дома, где казенный чиновник с засаленным воротничком пытался впихнуть ему «необычного мальчика», который мог заставить предметы летать во время приступов злости. Драко выбесила его настойчивость: он едва удостоил того взгляда, бросив чиновнику, что Министерство само разберется с этим «талантом».       Внимание Драко привлек юноша, застывший у входа в доходный дом. Взгляд сам собой скользнул по оборванцу. Что-то в этом парне, в его вызывающе зеленых глазах и спутанных черных волосах, зацепило Драко — он почувствовал искру необъяснимой магии, дикой и необузданной, как сорняк, пробившийся сквозь брусчатку. Драко фыркнул: что за нелепость! Таким, как этот нищий, не место в мире истинных волшебников.

***

      Первая ночь в новой комнате прошла беспокойно, еще и похолодало докучи. Уличный газовый фонарь отбрасывал на стену пляшущие тени. Гарри долго ворочался на скрипучей кровати, пока его не разбудило странное, мягкое сияние. Он сел, изумленно протирая глаза и обнаружил: свет исходил от портрета.

Но только ночь настала, картина светиться стала, я сразу выбежал:

Ну что это за бред?

             Гарри вскочил на ноги, чувствуя, как спину лизнули склизкие щупальца, и бросился к картине. Этого не может быть. Конечно, он знал про ожившие портреты, но вроде как они не принимались внезапно светиться под покровом ночи. Гарри застыл перед портретом: фигура на холсте больше не выглядела неподвижной. Масляные краски принялись перетекать друг на друга, словно живые. Печаль с лица старика будто мазком кисти стёрли: она сменилась лукавой, понимающей усмешкой. И тут он… он поманил Гарри пальцем.

С портрета манил рукою и улыбался хитро с утра совсем ещё печальный тихий дед.

       — Подойди, дитя, — позвал Гарри тихий, шуршащий голос, похожий на шелест старых страниц. — Не бойся.       Гарри сделал несколько неуверенных шагов вперед. Проявление волшебства его не испугало: все же он никогда не был обычным сиротой, он знал, что в нем живет магическая сила, та самая, из-за которой его ненавидели и боялись Дурсли. Только не умел как следует ею управлять.       — Ты одинок и слаб, — продолжал голос. — Мир несправедлив к тебе. Но я могу это изменить. Я могу показать тебе представление, которое изменит твою жизнь. Тебя больше никто не посмеет унизить. Ты будешь стоять выше тех, кто сейчас смотрит на тебя свысока.       В зеленых глазах Гарри вспыхнул огонек отчаяния и надежды. Перед мысленным взором пронеслись презрительное лицо Вернона Дурсля, злобный шепот соседей, голод и холод. Гарри сжал кулаки, вспомнив свое незавидное одинокое детство. И ту гложущую пустоту внутри, которую нечем было заполнить.       — Что вы хотите взамен? — поднял он голову.       Улыбка старика стала шире.       — Сущую малость. Заходи в мою обитель, будешь дорогой мне зритель. Я тебе спектакль волшебный покажу. А цена за отказ… она тебе не понравится. Ну а коль не согласишься — сам в картину превратишься. И начнёшь висеть, как я вишу.       Гарри вздрогнул. Ему угрожали: открыто и откровенно. С улицы донесся крик газетчика, предлагающего купить вечерний выпуск. Гарри взглянул на протянутую к нему призрачную руку старика, взвесил в уме обещание силы, и понял: нет у него выбора. Никогда не было. Медленно, борясь сам с собой, Гарри кивнул.

***

      Обещанный стариком «спектакль» начался. Обучение оказалось не похоже ни на что, о чем Гарри мог воображать. Портрет, назвавший себя просто Учителем, не утруждал себя нудными лекциями или формулами заклинаний. Его уроки оказались куда жестче и… действеннее.       Первым делом он заставил Гарри часами смотреть на пламя единственной свечи в комнате.       — Забудь про палочку и заклинания, — шептал голос над ухом. — Это костыли для слабых. Истинная магия — это воля. Пожелай, чтобы пламя погасло.       Гарри пытался, как мог. Он напрягался, хмурился, шептал про себя «погасни», но ничего не происходило. Когда он уже был готов сдаться, низвергая про себя проклятия (интересно, они сойдут за безпалочковую магию?), Учитель сказал:       — Вспомни глаза своего дяди, когда он запирал тебя в чулане. Вспомни его презрение. Не просто пожелай, прикажи!       И Гарри вспомнил. Он вложил в свой мысленный приказ всю свою застарелую боль и ненависть, все невыплеснутое одиночество маленького мальчика, и пламя свечи тут же съежилось и исчезло, оставив за собой струйку дыма. В ту ночь Гарри впервые почувствовал вкус настоящей власти.       Следующий урок прошел на улице.       — Смотри на людей и учись их анализировать, — велел Учитель. — Они — открытые книги, если знать, куда смотреть. Вон тот лавочник боится разорения: смотри, как потерянно зыркает по сторонам. А та дама в вуали скрывает не скорбь, а скуку.       Старик учил его замечать мелочи: нервное подрагивание пальцев, бегающий взгляд, слишком громкий смех. Он помог Гарри почувствовать чужие эмоции как свои, а затем — использовать их вместе с безпалочковой магией.       Вооружившись этими знаниями, Гарри изменился. Однажды он зашел в ателье, — там пахло нафталином и горячим утюгом, — чтобы купить себе костюм. Хозяин, полный мужчина в очках на кончике носа, окинул его обноски презрительным взглядом и уже собирался выставить за дверь. Гарри же, следуя шепоту Учителя внимательно рассматривал выцветший дагерротип женщины на стене.       — Ваша жена? — тихо спросил он. — У нее были добрые глаза.       Хозяин осекся, а Гарри уже заговорил дальше: о качестве ткани, об искусности швов. В итоге Гарри покинул ателье с отличным костюмом, отданным ему в долг: усыпив его бдительность разговорами, он просто внушил портному, что помочь ему будет правильным решением.

***

      К сожалению, в небольших городах всегда замечают даже крохотные перемены. Драко снова столкнулся с Поттером на выходе из лавки волшебных принадлежностей. Тот самый оборванец теперь выглядел… иначе. Не богаче, нет, но в нем появилась порода, и Драко это не нравилось.       — Поттер, — процедил Драко, преграждая ему путь. — Я слышал, ты доставляешь неприятности в этом районе. Не забывай свое место.       Гарри медленно поднял на него взгляд. В глубине его зеленых глаз мелькнуло что-то чужое, насмешливое.       — А я слышал, что Малфои только и умеют, что кичиться своим золотом, — спокойно ответил он. — Убери свою салонную собачку с моей дороги, Малфой, пока она не подхватила блох.       «Салонная собачка» Крэбб, сопровождавший Драко, остолбенел. Драко вспыхнул от ярости и выхватил палочку, но Гарри был быстрее. Простое движение кисти, невнятное слово — и Драко почувствовал, как его ноги налились свинцом. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться.       Гарри использовал не простое заклятие, Драко чувствовал. Это что-то темное, старое — возможно, запретное. Гарри ухмыльнулся, глядя в его полные бессильной злобы глаза, и, обойдя недруга, неспешно направился прочь.

***

      Унижение прожигало кровь Драко хуже Авада Кедавры. Плевать на оскорбление, — впервые в жизни плевать! Главное — магия: беспалочковая, невербальная, она будто сама по себе ощущалась… грязной. Чужой. Вернувшись в поместье, Драко направился не к отцу, а в библиотеку, где провел два дня среди фолиантов в кожаных переплетах, ища упоминания о подобных заклятиях. Тщетно.       Тогда Драко осенило: искать нужно не заклинание, а его источник. Как оборванец мог так быстро всему научиться? Ответ должен крыться в его наследстве. Используя имя отца, Драко получил доступ в архив Министерства, в отдел регистрации магического имущества.       В холодном подвальном помещении, освещенном вечными магическими светильниками, пахло пылью и старым пергаментом. Время шло, а Драко, морщась, листал тяжелые, переплетенные кожей гроссбухи. И наконец нашел. Наследство Гарри Поттера, перешедшее к нему после смерти последнего из рода Гонтов, Морфина. Список скуден, но один пункт заставил Драко замереть: «Портрет в позолоченной раме, художник неизвестен. Изображен Кадмус Певерелл».       Гонты. Певереллы. Эти имена знал каждый чистокровный волшебник. Имена, связанные с темной магией и самой Смертью. Драко бросился в другой отдел, к старым фамильным хроникам. В книге о роде Певереллов он наконец нашел то, что искал. Официальная легенда гласила о Дарах Смерти. Но на полях, мелким, убористым почерком одного из прошлых исследователей, значилась приписка. Она гласила, что Кадмус был одержим идеей вечной жизни и создал не Воскрешающий камень, а артефакт-ловушку. Собственный портрет, который мог впитывать магию и жизненную силу «зрителя», чтобы в конце концов поменяться с ним местами, обретя новое тело.       Драко похолодел. Портрет-ловушка. Он не помогал Гарри обрести уверенность в себе и не учил его магии. Он откармливал жертву, как гуся к рождественскому столу, чтобы потом поглотить ее и занять ее место в реальном мире.

***

      Драко ворвался в комнату Гарри без стука, выбив хлипкую дверь плечом. Картина в центре сияла так ярко, что резало глаза. Воздух полнился густым и сладким ароматом. Гарри стоял к раме спиной, и на его лице было выражение почти религиозного экстаза: он явно готовился сделать последний шаг навстречу.       — Сегодня, мой зритель, финал нашего спектакля, — прогремел в комнате голос из портрета. — Ты получишь все, что я обещал. Сделай шаг. Войди.

В картину шагнул по свойски, так пафосно, по геройски,

Как будто каждый день туда сюда ходил.

             — Поттер, нет! — закричал Драко. — Это ловушка!       Гарри обернулся, и восхищение на его лице сменилось раздражением.       — Малфой? Что ты здесь делаешь? Убирайся! Ты все испортишь!       — Он обманывает тебя, идиот! Он хочет забрать твое тело!       Гарри уже не слушал. Он был слишком опьянен близостью всемогущества. Он отвернулся от Драко и поднял ногу, чтобы переступить через раму.

Но тут же рука в перчатке стальной леденящей хваткой

Вцепилась в шею и дед злобно завопил:

             Из картины метнулась тень, превратившаяся в когтистую, полупрозрачную руку, только нацелилась она не в Гарри — она вцепилась в горло Драко, который бросился вперед, пытаясь оттащить Поттера назад. Ледяной холод пронзил Драко до самых костей, парализуя волю. Он пытался произнести заклинание, но слова, царапаясь, застряли в горле.       Драко захрипел, его ноги оторвались от пола. Сущность из картины тянула его к себе.       — Новый гость! — взревел голос, теряя человеческие нотки и превращаясь в чудовищный скрежет. — Тем лучше! Чистокровный сосуд, какая удача!

Ты пришёл в мою обитель,

Ты теперь мой вечный зритель!

Мы немые лица спектакля одного!

***

      И тут до Гарри дошло. Это все ложь, а он — лишь приманка. В глазах Малфоя, которого медленно затягивало в переливающийся масляный ад, он увидел ужас. Тот самый животный ужас, который сам Гарри испытывал всю свою жизнь.       — Только фокус мой не в этом, — прошипела тварь, глядя на Гарри глазами старика. — Будешь ты теперь портретом. А я житель буду дома твоего!       В руках монстра задыхался враг, который пришел, чтобы его спасти. И в Гарри вскипела вся его дикая, неуправляемая сила, на этот раз направляемая не жаждой власти, а яростью.       Гарри вскинул руку, и из его пальцев вырвался сгусток первозданного, испепеляющего огня. Он понятия не имел, что за заклинание использовал, оно само собой вспыхнуло из его ненависти и отчаяния. Огонь ударил в холст.       Раздался оглушительный визг, полный боли и ярости. Картина вспыхнула, как сухой пергамент, а Драко рухнул на пол, кашляя и хватая ртом воздух. На его шее остались темные следы от ледяных пальцев.       Комната наполнилась запахом горелой краски и озона. Через мгновение все закончилось. Сияние исчезло, оставив после себя полутьму. На стене висела лишь обугленная рама, а на полу лежал слой черного пепла. Гарри пошатнулся, чувствуя, как силы покидают его, оставляя после себя звенящую пустоту и слабость.       Тишина. Сквозь разбитую дверь снова зазвенели звуки города. Гарри тяжело дышал, стоя над Драко. Они смотрели друг на друга.       — Ты… — прохрипел Драко, поднимаясь на локтях. — Ты уничтожил его. Спас меня.       Гарри кивнул.       — А ты спас меня.       Вражда, классовая ненависть, презрение — все это сгорело вместе с портретом. Остались только двое юношей в полуразрушенной комнате, связанные тайной, слишком страшной, чтобы о ней рассказать, и долгом, который невозможно было ни измерить, ни вернуть. Спектакль окончился. Но их собственная история, кажется, только начиналась.