Наложник царя

Тронный зал сиял полированным мрамором и утопал в алом бархате. Сегодня здесь собрались посланники из слабых южных племён, желающих заключить союз. Перед троном сейчас стоял дар: Эмилиос, молодой наложник. Царь Илларион смотрел на него пристально и внимательно, и под этим взглядом Эмилиос чувствовал себя обнажённым. Царю было около тридцати, и в его позе, в спокойствии осанки, читалась неприступная уверенность властителя, с юности привыкшего к бремени короны. Его лицо, чистое и открытое, с чёткими, словно высеченными из мрамора чертами, было прекрасно и недоступно, как зимнее солнце. Длинные волосы цвета старого золота тяжёлой волной ниспадали на плечи, оттеняя пронзительный, серьёзный взгляд. Говорил наложник. Его голос был звонким, дерзким, неуместным для этого места. — О-о-о... Значит, это и есть наш владыка? А я думал — придём к настоящему царю, а вижу… только юнца на троне, — он медленно провёл языком по нижней губе. — Меня зовут Эмилиос. Дар от племени горных ветров… хотя лично я считаю себя скорее бедствием для любого, кто смеет приказывать мне. Что ж вы молчите, ваше величество? Боитесь, что если заговорите — я отвечу слишком дерзко? Или... боитесь, что захотите меня наказать? Придворные в ужасе переглянулись. Посланник, приведший раба, побледнел. Но царь не смутился. — Забавная зверушка, — ответил он, смеясь. — В мои покои его. Эмилиос резко повернулся к царю, сжимая кулаки. Его голос прозвучит ядовито: — Зверушка? Ох, ваше величество... Как грубо! А ведь я могу показать клыки, — он демонстративно провёл языком по зубам. — Может быть... покажешь мне свои покои лично? Или боишься остаться со мной наедине без охраны? Хотя бы потому что понимаешь — один удар и твой золотой трон рассыплется... Но его увели, заперли в спальне царя. Тот явно показал, что не намерен его слушать. Эмилиос был один. Огромное помещение, украшенное золотом и мрамором, было практически лишено предметов интерьера. Он рассматривал широкую кровать, огромную вазу на низком столике... Не представляя, чем себя занять, он сел на кровать. Несмотря на браваду, было очень страшно. Страшно до тошноты. В ушах стоял голос отца, суровый и неумолимый: "Ты — дар, ты — жертва. От твоего поведения зависит судьба нашего рода. Выше голову, горный ветер!" Эмилиос с ненавистью сжал кулаки. "Горный ветер"... Какая ирония. Он чувствовал себя не ветром, а перепуганной птичкой, запертой в золотой клетке. Всё его дерзкое выступление в тронном зале было отчаянной попыткой прогнуть эту позолоченную решётку, хотя бы зубами, прежде чем она навсегда закроется вокруг него. Эмилиос лёг на кровать, скрестив руки под голову. Постель была мягкой, комфортной, как и все в этом дворце. Он прикрыл глаза и попытался уснуть, но сон никак не шёл, несмотря на усталость. Прошло меньше часа, как вошёл Илларион. Он сел на край кровати, Эмилиос резко обернулся, встретился с пристальным взглядом. — Ты что устроил в тронном зале? Понимаешь, что за такую дерзость я должен был бы с тобой сделать? — спросил царь сердито. От этого взгляда Эмилиосу стало не по себе, но вместо того, чтобы замолчать, как следовало бы, он ответил дерзко: — Что же, ты хотел бы, чтобы я встал на колени и извинялся, ваше величество? — Уже не надо. Мы одни. Но я не собираюсь позволять простолюдину прилюдно надо мной смеяться. Эмилиос сел на кровати, небрежно усмехнувшись, скрестил руки на груди. — И какая же судьба ждёт такого дерзкого простолюдина, если он оскорбляет царя? — он с вызовом вскинул бровь. — Никакая. Я спас тебя, показал всем, что не воспринимаю всерьёз. Не собираюсь казнить или истязать глупого мальчишку. Эмилиосу явно не понравился тон и слова Илариона. Он сцепил зубы, сжимая кулаки. — Не называй меня мальчишкой, — прошипел он язвительно, стараясь не сорваться. Илларион спокойно лёг на кровать. — Подумай немного, Эмилиос. Ты не заметил, что я с тобой не воюю? Не собираюсь тебя бить, насиловать, унижать. Поговори со мной, не как раб с царём, а как человек с человеком. И тогда, быть может, я дам тебе свободу. Эмилиос нахмурился, вглядываясь в лицо царя, словно пытаясь понять, что от него хотят. Он молчал, продолжая сверлить его взглядом, но потом всё-таки ответил: — Я не понимаю... Почему? Почему не пытаешься меня сломать, заставить подчиниться? Почему не пытаешься меня запугать? Илларион пожал плечами. — Я просто не нахожу удовольствия в причинении страданий. На лице Эмилиоса отразилось удивление, смешанное со скепсисом. Он медленно произнёс: — Я... этого не понимаю. Ты царь. Мощный, сильный правитель. Ты правишь целым государством, а значит... должен быть жестоким. Илларион улыбнулся. — Иногда приходится быть жёстким: с подчинёнными, с союзниками, с врагами. Но зачем мне измываться над юным невольником? Эмилиос долго молчал, а потом встал с кровати. — Тогда зачем ты меня принял? — спросил он, и голос его дрогнул. Его лицо вдруг стало таким... потерянным. — Если бы я тебя отверг после всего, что ты наговорил в тронном зале, тебя бы забрали обратно и просто казнили твои же соплеменники. Едва ты открыл рот, обратный путь был отрезан. Эмилиос кивнул, понимая его правоту. Он вдруг почувствовал, что устал. От усталости даже дерзость ушла, сменившись уязвимостью. Он сел на край кровати, низко опустив голову, и пробормотал: — Скажи... ты правда думаешь, что я глупый мальчишка? Царь был спокоен, говорил немного устало: — Так играть с огнём умный человек не станет. Но это простительно. Ты напуган. Не часто сына земледельца отдают в наложники царю. — Я не боюсь тебя, — тихо ответил Эмилиос, стараясь звучать уверенно, но получилось совсем неубедительно. Он всё ещё сидел, пряча лицо, и пытался выровнять сбившееся дыхание, но у него плохо получалось. Пальцы судорожно сжимали ткань на коленях — он старался отвлечься, но слишком сильно волновался, хоть и старался не подавать виду. — Ну что ты? — мягко спросил Илларион, протянув в его сторону открытую руку, как испуганному зверьку. — Я же пытаюсь донести до тебя, что не собираюсь обижать. Эмилиос не ожидал мягкого тона, не ожидал успокаивающей интонации, поэтому вздрогнул, когда Илларион потянул к нему руку. Он нахмурился, стараясь замедлить сердечный ритм и справиться с неожиданной паникой, которая затопила всё его существо. — Я знаю. Я вижу, что ты не собираешься мне навредить, просто... я не понимаю, что тебе от меня нужно. — Мне от тебя ничего не нужно. Я царь. У меня всё есть. А вот ты можешь попросить что-нибудь у меня. Эмилиос медленно повернул голову, встречаясь с царём взглядом. Он выглядел растерянно, до такой степени, что даже забыл о своей дерзости. — Я... могу? — спросил он в замешательстве. Илларион улыбнулся и кивнул. Эмилиос сглотнул, внимательно смотря ему в глаза. Он всё ещё выглядел немного испуганным, но теперь в его взгляде появилась надежда. — Я могу попросить... что угодно? — переспросил он осторожно. На его лице медленно промелькнул робкий и хрупкий намек на улыбку. Илларион сел поудобнее, притянутая рука всё ещё лежала на кровати. — Да, всё, что в моих силах. Ты можешь попросить даже свободу, и получишь её. Я дам тебе золота, чтобы ты мог обустроить свою жизнь. Что ты хочешь? Теперь взгляд Эмилиоса стал совсем другим: он чуть приподнял брови, внимательно смотря на царскую руку, лежащую на покрывале. Он не ответил сразу, обдумывая, что ответить. Много золота... свобода... Это заманчиво, но как-то неправильно. Глаза Эмилиоса вдруг вспыхнули решимостью. Он развернулся к царю, встретившись с ним взглядом, и произнёс ровно, не подрагивая голосом: — Я хочу, чтобы ты не жалел. Дай мне ту ночь, что мне полагалась по праву. Раз я теперь твой наложник, то хочу, чтобы ты сделал со мной то же, что должен сделать правитель с красивым наложником. Стиснув зубы, он ждал ответа. Царь выглядел потрясённым. — Ты хочешь отдаться мне? Эмилиос медленно кивнул. — Да. Это не так уж сложно сделать, правда? Я буду страстным, я буду покорным. Я сделаю все, что ты пожелаешь. — Но почему? Эмилиос пожал плечами, отводя голову. — Почему нет? Разве я недостаточно красив для этого? Разве я не достоин твоих прикосновений? Разве ты ни разу не желал себе... красивого наложника в свою постель? Он снова развернулся к царю, пристально смотря ему в глаза. — Ты, безусловно, прекрасен. Но я спрашиваю про твоё желание, не своё. Эмилиос нахмурился, сжимая кулаки. Он явно нервничал. — Ты хочешь сказать... что не собираешься этого делать? Что отказываешься от меня? Горячие руки обхватили его плечи. Взгляд царя был нежным, зрачки расширились от сдерживаемой страсти. — Я дал слово, что исполню любое желание. Это мне под силу. Хочешь быть моим, будешь. Я только не понимаю, как можно выбрать это вместо свободы. Эмилиос вдруг замер. Его губы дрогнули, а глаза наполнились слезами — но он не отводил взгляда. — Потому что... мне страшно быть свободным, — прошептал он сдавленно. Он потянулся к царю и робко коснулся его щеки кончиками пальцев: — Я думал... если ты возьмёшь меня так жестоко и властно… это будет проще для нас обоих? — Тебе обязательно, чтобы это было жестоко? — ласково спросил Илларион, проводя пальцем по его губам. Эмилиос всхлипнул, губа задрожала. Он тихо выдохнул, медленно покачав головой: — Не обязательно. Просто… я хочу, чтобы это не походило на нежность, — он сглотнул, стараясь успокоиться. — Жаль... Я люблю нежность. Но раз я обещал... — он убрал руки и строго приказал: — раздевайся! Эмилиос вздрогнул от такого приказа, но подчинился — медленно, стараясь не встречаться взглядом с царём. Он снял рубашку и сбросил с себя тонкие штаны, оставшись полностью обнаженным и чуть подтянув колени к себе — так, чтобы хоть немного прикрыться. Из-под тёмных ресниц он украдкой бросил взгляд в сторону царя. — Ляг на кровать. Вытянись. Хочу разглядеть тебя, — продолжил приказывать Илларион. Эмилиос молча повиновался, ложась на кровать и вытягивая на покрывале тонкое длинное тело. Он зажмурил глаза, чувствуя себя уязвимым и беспомощным под этим пристальным взглядом. — Ты уже был с мужчиной? — спросил царь строго. Эмилиос медленно покачал головой, всё ещё не открывая глаз. — Нет. Разве это не очевидно? — голос задрожал. — Не очевидно. Я собираюсь взять тебя. Без нежности, раз ты так хочешь. Тебя наверняка растягивали перед тем, как подарить. Я прав? Эмилиос резко приподнялся на локтях, открыв глаза. Его лицо исказилось от ярости. — Никто меня не трогал! Я же сказал — ты первый! — он швырнул в царя подушку и тут же пожалел об этом порыве: ведь теперь точно будет больно... Царь закатил глаза, отстранился, лёг на кровать. — Боги, Эмилиос! Как же с тобой сложно! Ты хочешь, чтобы я грубо взял тебя, подчинил, сломал? Я обещал всё, что в моих силах, но насиловать тебя, уж прости, выходит за рамки. Завтра. Завтра мы предадимся плотской любви. А сейчас я велю тебя покормить и ляжем спать. Эмилиос сжался, отползая назад и свернувшись в клубок на самом краю кровати. Он выглядел маленьким, жалобным и растерянным. — Нет... Пожалуйста... — прошептал он едва слышно, стараясь подавить дрожь в голосе, — я... я ведь ждал этого весь день. Всю долгую дорогу до вашего дворца... От унижения глаза защипало. Он вжал голову в плечи — ещё немного, и расплачется... Илларион придвинулся и крепко его обнял. Так крепко, что стало больно в грудной клетке. Эмилиос вцепился пальцами в одежду царя, стараясь успокоиться, но не смог. Склонив голову ему на грудь, он разрыдался на его плече, дрожа и всхлипывая, и даже не пытаясь остановиться. Всё напряжение сегодняшнего дня вылилось в горячие слезы, которые потекли по щеке прямо на халат Иллариона. Он вцепился пальцами в одежду царя, стараясь успокоиться, но не смог. Склонив голову ему на грудь, он разрыдался на его плече, дрожа и всхлипывая и даже не пытаясь остановиться. Это были слёзы пережитого страха и унижения. Это был и выплеск всего остального: долгой дороги в неизвестность, леденящего ужаса перед тронным залом, невыносимого напряжения, с которым он строил из себя дерзкого зверька, и парадоксального, оглушительного облегчения от того, что его броня наконец-то распалась, и никто не торопится нанести под неё удар. — Так сильно хочешь меня? Неужели правда? Но ты даже меня не знал. Как же так? — растерянно шептал Илларион Эмилиос вскинул на него заплаканные глаза, сжав кулаки на груди царя: — Я не знаю! Но когда я увидел тебя... мне стало так страшно и одновременно так хорошо. Как будто ты единственный человек во всем мире, кто может меня сломать или спасти, — он потянулся к нему губами и робко поцеловал в шею: — Пожалуйста... Илларион издал короткий стон и прошептал жарко: — Я возьму тебя. Возьму так, как я этого хочу, понимаешь? А твоё желание исполню завтра. И он начал покрывать голое тело наложника поцелуями. Эмилиос охнул, выгибаясь на кровати под прикосновениями, губы его чуть приоткрылись, выдавая едва слышный стон. Он не сопротивлялся, напротив — старался стать как можно доступнее, подрагивал под каждым поцелуем. От переполнявших эмоций он даже почти забыл о том, что хотел грубо... А Илларион был нежен, мучительно нежен. Ласкал всё тело: целовал лицо, осторожно сжимал соски, гладил бёдра и голени, обсасывал тонкие пальцы на изящных стопах. Эмилиос постанывал, сдавленно всхлипывал, стараясь отвлечься от приятных ощущений и одновременно не желая их останавливать. Глаза его были закрыты, он вытянул тонкую длинную шею, подставляя кожу под губы. Грудь часто поднималась, выдавая сбивчивое дыхание, пальцы судорожно сжимали покрывала. От нежных ласк становилось так странно и хорошо… Он ждал грубости, ожидал, что его тело будут использовать как вещь, и он сможет ненавидеть царя в ответ, черпая силу в этой ненависти. Но эта нежность была куда страшнее. Она разоружала, заставляла отвечать, требовала участия. Каждый поцелуй был не знаком владения, а вопросом: "Ты здесь? Ты чувствуешь?" И его собственное тело, предательски отзываясь на эти вопросы, словно отвечало: "Да, я здесь. И мне это нравится". Илларион явно наслаждался происходящим, упивался телом Эмилиоса как мёдом. Эмилиос тихо всхлипывал от горячих губ, от нежных ласк пальцев, от влажных касаний языка. Он старался расслабиться и отдаться ощущениям, но всё время вздрагивал и постанывал. И почему ему так хорошо? Почему так сладко и стыдно? Он чувствовал, что тонет в этих нежных ласках, чувствовал, будто его медленно сводят с ума… От того, что сам царь целует его ступни, было особенно стыдно, но блаженно приятно. Илларион нежно целовал тонкие пальцы, длинные щиколотки, внутренние стороны лодыжек, колени. Эмилиос чувствовал, будто тонет, не понимая, как ему правильно дышать, как правильно звучать… губы были чуть приоткрыты, он хныкал, совершенно не контролируя себя. — Чудесный, такой прекрасный... — шептал Илларион. Эмилиос не мог больше молчать — тихий стон вырвался наружу. — Илларион... — прошептал он дрожащим голосом, будто умоляя о чём-то невысказанном. Всё тело горело от прикосновений, а сердце бешено колотилось где-то в горле… — Что, Эмилиос? — Я... не могу больше. — прошептал он сдавленно, и тут же губы сами потянулись к царю в жадный поцелуй, словно умоляя о продолжении. Он наконец перестал сопротивляться нежности и просто растаял в этих прикосновениях… — Взять тебя? — Да... прошу... прошу, — коротко ответил Эмилиос, едва дыша. Глаза были закрыты, губы чуть опухли, тонкий стройный торс напряжённо подрагивал. Он готов был умолять. Боги, он готов был униженно на колени упасть и молить не прекращать эту пытку сладкой нежностью, которая сводила с ума… Илларион отпустил его ноги, перевернул на живот и раздвинул ягодицы. Эмилиос вздрогнул, почувствовав, как холодный воздух коснулся его самой уязвимой части тела. Он попытался сжать ягодицы и прикрыться руками. — П-подожди... — прошептал он дрожащим голосом. Его тело напряглось до предела от неожиданности и нового ощущения стыда… Илларион убрал руки. — Всё хорошо. Сегодня буду очень осторожным. Эмилиос сглотнул, пытаясь прийти в себя и успокоиться, но получалось плохо. Ему хотелось одновременно отстраниться и податься навстречу прикосновению — и всё-таки страх перед тем, что ждёт его, всё ещё был очень силен. — Я знаю, что будет больно… — едва слышно прошептал он, уткнувшись лицом в покрывало. — Откуда? Ты же не пробовал. Эмилиос повернул голову, глядя на царя исподлобья. — Мне говорили, что будет больно… — он прикусил губу, сжимая покрывало, чтобы отвлечься. Его тело напряжённо ждало прикосновения, но в то же время всё дрожало от страха и отвращения к собственной беспомощности… Илларион произнёс мягко, но строго: — Если бы я делал, как ты хотел, было бы действительно больно, даже опасно. Но я буду нежен. Капелька масла коснулась ануса, затем внутрь скользнула фаланга тонкого пальца. Эмилиос всхипнул, чувствуя как пальцы растягивают его нежную плоть. Было нестерпимо стыдно представлять, как жалко он выглядит сейчас со стороны... — Это… странно… — простонал он. Палец скользнул глубже. Это ощущалось неправильно, непривычно… пальцы растягивали его, прощупывая нежную чувствительную плоть, а он всё не мог расслабиться, как бы не старался контролировать себя. От осознания того, что он выглядит сейчас перед царём, уязвимым, беспомощным… было нестерпимо стыдно, но в то же время его это смущало и притягивало… Вскоре в Эмилиоса входило уже несколько пальцев. Боли не было. Его тонкая спина была покрыта испариной, пальцы впивались в кровать, чтобы отвлечься от чувства наполнения. Было так стыдно и волнительно от собственной слабости. С тремя пальцами внутри Эмилиос обнаружил, что ему пока не больно. Он застонал, тихий вздох, чувствуя растяжение, но боль — нет. Как бы он хотел, чтобы царь поспешил и уже взял его, но не смел ни просить, ни даже взглянуть на него… Наконец пальцы покинули тело. — Расслабься, Эмилиос. И скажи, если будет больно. Я остановлюсь. Эмилиос сглотнул, чувствуя пустоту. Его тело дрожало от напряжения, а щёки горели от стыда. — Я… постараюсь не кричать... — прошептал он еле слышно, голос дрожал. Он закрыл глаза и попытался расслабиться, как велел царь… но внутри всё кипело — страх смешался с жгучим желанием быть взятым по-настоящему… — Только не терпи боль. Я должен знать, — велел Илларион, прижимаясь всем телом. И он начал входить в Эмилиоса. Тот не смотрел, не видел его член, но, судя по ощущениям, член был огромен. Сразу стало распирать так, словно пронзили раскаленным ножом, несмотря на все усилия, несмотря на старания расслабиться. — Больно... больно... — прохрипел он сдавленно отчаянно. От осознания, что он сейчас очень жалок и беспомощен, вдруг захотелось плакать… Илларион замер. — Всё хорошо? Я могу перестать, если ты захочешь. Дыши глубоко и ничего не бойся. — Не останавливайся, — выдохнул Эмилиос, прикувсывая губу. Он чувствовал себя разорванным на тонкие ниточки — от страха, от нестерпимого желания, от ожидания. Он старался держать себя в руках, контролировать реакции тела, но руки не переставали дрожать. Илларион продолжил медленное вторжение. Эмилиос застонал, когда почувствовал, как член медленно растягивает нежную плоть. Было очень больно, будто он разрывался пополам… но всё же это ощущалось сладостно, будто он заполнялся до невозможного, до предела, до самого нутра. — Всё хорошо? — спросил Илларион, щекоча его ухо горячим дыханием. — Да… — ответил Эмилиос сдавленно, зажмурив глаза до тёмных точек на внутренней поверхности век. — Не останавливайся… Илларион вошёл до конца и поцеловал его в шею. Тело пронзило сладкой болью, и Эмилиос всхлипнул. Было ощущение заполненности, будто его растянули до предела, даже больше, и вместе с тем он всё ещё хотел продолжения. Он не заметив даже, как по щекам покатились горячие, солёные слёзы. — Тебе больно, — с сожалением прошептал царь. — Привыкни пока, я не буду двигаться. Эмилиос всхлипнул, не открывая глаза, только крепче вцепляясь пальцами в покрывало. Было стыдно, очень больно… Но внутри, под слоем болезненных ощущений, уже разгорался странный жар желания. А ещё его мучало осознание собственной никчёмности и жалкости. От этого щипало в глазах и сдавливало в горле. И он даже не сразу понял, что плачет… Илларион вздохнул. — Милый, что такое? Что с тобой? Так больно? Что я могу сделать? — Я не знаю… — прошептал Эмилиос дрожащим голосом, прижимая лицо к простыне. Он чувствовал себя надломленным: тело горело от боли и странного возбуждения, а душу разрывало между желанием быть полезным и страхом показаться жалким. — Мне стыдно… что я плачу из-за этого… Царь произнёс ласково. — Ты очень милый. Не стыдись. Тебе приятно или только больно? — И приятно, и больно, — ответил Эмилиос еле слышно. Тело продолжало его предавать, реакции были слишком острыми, слишком… настоящими. Он не мог совладать со всеми этими чувствами, не мог остановить слёзы, не мог даже подавить всхлипы. — Я ведь выгляжу жалко, да? — Нет. Ты выглядишь очень привлекательно. Поверни голову, я хочу видеть тебя. Эмилиос подчинился, чуть повернув голову. Лицо блестело от слёз, ресницы были мокрыми, щёки — красными. Он едва осмелился посмотреть на царя, чувствуя себя очень уязвимым, полностью распахнутым. Илларион поцеловал в уголок губ. Он смотрел с мягкой нежной улыбкой, будто любовался. — Умница. Такой хороший мальчик. Я буду двигаться очень медленно, хорошо? — нежно прошептал Илларион. Эмилиос кивнул, судорожно сглотнув. Ему хотелось быть хорошим мальчиком, очень хотелось, чтобы ему было хорошо. Он так устал от своих мыслей, что просто хотел забыться… Рука потянулась к руке царя, робко касаясь пальцами, прося опоры. Илларион понял, сжал его ладони, одну поднёс к губам и поцеловал. — Ты очень красивый. Я никогда никого не хотел настолько сильно. И он начал двигаться. Тело Эмилиоса вздрогнуло от первого движения, но уже не так остро. Тепло странно пульсировало глубоко внутри — будто он заполнялся чем-то живым и горячим. — Я… я чувствую тебя… — прошептал Эмилиос дрожаще, вцепляясь пальцами в сильные руки. Глаза его закрылись сами собой: слишком много эмоций навалилось разом — стыд смешался с блаженством, боль растворилась в волнах странного тепла… И вдруг из груди вырвался тихий стон: — Не останавливайся… пожалуйста… Илларион продолжил движение, и в этот момент Эмилиос понял, что такое блаженство. Оно разливалось по телу, медленно, ярко. Но Эмилиос чувствовал, что до пика ещё далеко. Теперь он уже не пытался контролировать себя — только крепче прижимался к рукам царя, стараясь подаваться бедрами. Тело наполнялось сладкой теплотой, которая всё увеличивалась в своем интенсивности, раскаляясь внутри, и вместе с тем… этого было ещё мало. Ему хотелось больше. Эмилиос стонал, чувствовал, как плавится, как внутри что-то невероятное приятное вот-вот разольётся. Илларион ускорился. Он часто дышал. — Я… я скоро… — прошептал Эмилиос, чувствуя, как его тело начинает сжиматься всё сильнее и сильнее. Он не мог больше терпеть. Всё внутри него кипело от наслаждения и он уже был готов взорваться в любой момент. Слёзы снова выступили на глазах — но теперь это были слёзы облегчения, блаженства… — Я хочу наполнить тебя, — прошептал Илларион и начал двигаться чаще. От ощущения чего-то раскаленного, что растекалось внутри, Эмилиос сам достиг пика. Его сжал нестерпимо острый сладостный спазм, и он дёрнулся вперёд. Губы его распахнулись сладком стоне, пальцы судорожно сжались, а голова запрокинулась назад — на секунды, не больше; и в следующий миг он упал на простыню, уткнувшись лицом в ткань. Тяжёло дыша, он бормотал что-то совершенно бессвязное, утопая в волнах блаженства… И в этом блаженстве не было ни капли того стыда, которого он так ждал и так боялся. Не было отвращения к себе или к нему. Была только оглушительная, всезаполняющая ясность: его взяли, но не сломали. Его покорили, но не унизили. И в этом акте предельной уязвимости он впервые за долгое время почувствовал себя не вещью, не даром, не разменной монетой, а желанным человеком. Илларион лёг рядом, протянул Эмилиоса к себе. — Ну как? Стоило того? — спросил он. Он лежал, уткнувшись ему в грудь, всё ещё тяжело дыша и сжимая обеими руками его одежду. — Да… да, стоило, господин. — Он говорил тихо, будто сил едва хватало… Он попытался пошевелиться, ощутив, как его тело медленно расслабляется после разрядки… Какое-то время они молчали, приходя в себя. — Самое время придумать другое желание, Эмилиос. Ты понимаешь, что было бы, будь я с тобой таким жёстким, как ты просил? Эмилиос нахмурился, чуть приподнимаясь на локте. Он посмотрел в глаза царю с внезапной серьёзностью: — Я бы… заплакал и умолял тебя остановиться. А потом ненавидел бы себя за это, — он потёр переносицу и добавил уже тише: — Ты был прав — я глупый мальчишка… — Не глупый. Просто неопытный. Он чуть улыбнулся, но тут же спрятал лицо в его плече. — Спасибо… что не сделал со мной ничего ужасного, — прошептал он смущённо. Его голос дрогнул: — Я очень переживал из-за этого… — Я бы себе не простил. Эмилиос поднял на него глаза — впервые за весь вечер без страха, без дерзости. Просто с тихим удивлением и чем-то очень тёплым. — Ты… совсем не такой, каким я тебя представлял… — он прижался губами к его плечу и прошептал: — Спасибо за всё… господин Илларион. Эмилиос прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. Впервые за много лет он был в полной безопасности. И странно, но именно сейчас он ощущал абсолютную свободу.